«Минский дневник осени 2020 г.»

Борис Пастернак

Минский дневник осени 2020 г.

«Куда только Путин смотрит!» — этот возглас в последние месяцы я слышал не раз. Поскольку самому Владимиру Владимировичу этот вопрос не задашь, решил поинтересоваться мнением «коллективного Путина» о ситуации в Беларуси. В курсе этого мнения, на мой взгляд, должен быть главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» Федор Лукьянов. Тем более что он еще и директор по научной работе международного дискуссионного клуба «Валдай», на заседаниях которого Путин регулярно бывает и выступает. Вот мы с Федором Лукьяновым и поговорили.

Как я всегда оговариваюсь в таких случаях, это не интервью для СМИ, а выдержки из беседы давних коллег и товарищей. Для ФБ текст, конечно, великоват, ну так и тема стоит того, чтобы внести в нее хоть некоторую ясность.

— Куда смотрит Путин? Есть сегодня у белорусов основания апеллировать к Путину?

— Наверное, есть. Во-первых, у нас на протяжении многих лет существует не вполне ясно очерченное, но тем не менее устойчивое образование под названием Союзное государство. Спроси широкую общественность, никто точно не скажет, что это такое, но к нему все привыкли. И когда в одной из частей этого Союзного государства возникает кризис, основания обращаться ко второй части Союзного государства имеются. Этим, кстати, активно пользуется президент Белоруссии. После выборов он обратился ко второй части Союзного государства и получил отклик. Но в принципе, почему бы то же самое не сделать и другому участнику белорусской политической и общественной ситуации?

— По-твоему, это что-то может дать?

— Да, поскольку Москве вообще-то важно понимать, что происходит, понимать во всем многообразии. В Белоруссии на протяжении четверти века ситуация была стабильна, поскольку была заморожена наличием несменяемого и вполне эффективно управлявшего всеми процессами политического режима. То, что произошло в этом году, для российского руководства, как мне представляется, было сюрпризом. Конечно, проблемы между Россией и Белоруссией нарастали, и последние года полтора перед выборами переговоры шли весьма сложно. Белоруссия не шла на те предложения, которые сделала Россия насчет экономической интеграции, что создало довольно негативный фон. А уж когда Лукашенко свою избирательную кампанию провел фактически на антироссийских лозунгах, это тем более разочаровало многих в Москве.

— И даже после такого разочарования его продолжили поддерживать?

— Я бы не сказал, что Лукашенко поддерживали. Все ожидали, что выборы пройдут как обычно. Всплеск недовольства, потом его купирование. А дальше придется опять начинать вязкий переговорный процесс. И вдруг случилось иное. Перед Москвой встала дилемма. Всегда антисистемные силы на постсоветском пространстве в поисках своего вдохновения глядят на Запад. И любые протесты автоматически списывались на некое внешнее влияние, как, к примеру, в том же Киеве. Здесь же возникла не вполне обычная конфигурация. Лукашенко как бы монополизировал пророссийскость в Белоруссии. При этом политика, которую он проводил в отношении России, в самой России пророссийской уже довольно давно не считалась. Однако его оппоненты воспринимались и продолжают восприниматься как еще менее приятные для Москвы партнеры. Ситуация не линейная. Раньше все разыгрывалось в рамках «прозападное–антизападное», а сейчас все поплыло.

— Но налицо ведь все равно попытка удержать Белоруссию при себе. Может, лучше бы баба с возу, и ладно?

— Логика «баба с возу» применительно к соседям пробивается, это правда. Не как доминирующий подход, но как возможность. Точнее, «воз» начинает формулировать, какие «бабы» ему жизненно необходимы, а какие не совсем. На протяжении как минимум лет двадцати пяти все пространство вокруг России, при всех огромных переменах, которые произошли, существовало в контурах Советского Союза. Россия как главный наследник СССР воспринимала всю эту огромную территорию как естественную сферу своего влияния и присутствия. Сейчас наступает момент, когда и перед российским руководством, и перед всем мыслящим сообществом возникает вопрос: а каковы на самом деле первоочередные жизненные интересы России на этом большом пространстве? Россия по своей сути, как государственное образование, все равно остается империей. Но империя может быть в фазе экспансии, когда она стремится к расширению. А может и просто держать в поле зрения какую-то территорию, оценивая, насколько ей нужно/выгодно туда вовлекаться именно сейчас.

Мир сейчас (очень мягко говоря) непростой. Сегодня ни России, ни Европе, ни Соединенным Штатам, строго говоря, не до Белоруссии, не до Киргизии, и даже, прости Господи, не до Украины. Своих проблем очень много. А когда происходит системный слом всего миропорядка, периферийные конфликты утрачивают прежнее значение. Настал момент, когда великие мира сего не то чтобы перестали бороться за «лакомые куски», но страсти поубавилось. А вот насколько эти «куски» смогут доказать сами себе свою состоятельность — это большой вопрос. Не все это смогут сделать. А империя-сфинкс сидит и смотрит. В какой-то момент к ней могут обращаться с призывами: ну вот, мы ж здесь, мы ж всегда, мы ж ваши… А она решает сама — наши или не наши.

— И как же сфинкс смотрит на Белоруссию?

— Ну, сфинкс может более-менее спокойно глядеть на падающих с «воза» «баб», которые были приобретениями в те или иные исторические эпохи. И гораздо сложнее глядеть на то, что культурно, исторически, языково, экономически и проч. глубоко интегрировано в общее пространство. Белоруссия этой самой «бабой с возу» совсем не воспринимается. Если вспомнить работу А. Солженицына «Как нам обустроить Россию», там как раз об этом говорилось: отбросить все приобретения и сосредоточиться на триединой славянской нации — Россия, Украина, Белоруссия.

— Триединая славянская нация виделась мечтой всех трех наций. А получилось так, что мечтает о единстве только русская ее часть. Украина отбрыкивается изо всех сил, а сейчас и Белоруссия начнет, того и гляди… И придется России опять их к себе подгребать всеми силами.

— Да, пока получается, но вопрос в том, что будет дальше. Все в динамике пребывает, да такой интенсивной, что даже недавно еще трудно было себе представить. Я не думаю, что можно ожидать триединства. Но и прежний сугубо центробежный тренд уже не столь очевиден, как казалось. У России изрядно инструментов воздействия, которые она не особенно эффективно использовала.

— Это что за инструменты?

— В случае Белоруссии – прежде всего экономические. Мы наблюдали, конечно, что некоторые страны были готовы идти на любой экономический обвал, лишь бы вырваться (я Прибалтику прежде всего имею в виду). Но то была другая эпоха, и им было куда бежать. А сейчас бежать стало некуда. Сейчас Европейский Союз не только никого не примет, а как бы кого-нибудь в обозримой перспективе еще и не отторгнет…

Недавний пример Армении (там совершенно другая ситуация, разумеется) показывает, что страна может в одночасье оказаться в отчаянном положении. То, что там сейчас происходит, помимо травмы от проигранной войны и потери территории, которую они привыкли считать своей, — дисфункция политической системы. Россию теперь упрекают: где же вы были? То говорили «не лезьте», а теперь говорят, «чего же вы не лезете?» Не сравниваю, конечно, но такое не представлялось сколько-нибудь вероятным даже год назад.

— А существует ли среди российских политиков более-менее консолидированная точка зрения на ситуацию в Белоруссии?

— На мой взгляд, нет. Раньше мнение большинства формулировалось как «не отдадим, не позволим». Мнение меньшинства было фрондирующе-либеральным, что, в общем-то, оборотная сторона одного и того же – восприятие ситуации как чёрно-белой борьбы «добра» и «зла» (в меру понимания каждого, что есть что). Сейчас бинарность сломалась. И потому, о чем я выше говорил, и по причине амбивалентного поведения Минска перед выборами. А самое главное: процесс переосмысления приоритетов, задач и инструментов — он охватывает всё. В том числе и целесообразность поддержки властей. Насколько поддерживать? Насколько это перспективно? Можем ли мы доверять? До какой степени? Договороспособна ли белорусская элита? Есть ли она вообще — или это только один человек?

— А оппозиция при этом принимается в расчет? Или в Москве есть опасения, что она ненадежна как партнер? Что с ней каши не сваришь?

— Я бы не назвал это опасением — это просто уверенность. Дело даже не в качестве конкретной оппозиции и конкретных людей, а в том, что так сложилось структурно. Как Советский Союз разваливался под лозунгом «прочь от России», так он и продолжает разлетаться — только в одну сторону. Есть чудовищное американское название: «государства между». Белоруссия — классическое «государство между». Сложилось так, что была Россия как символ отсталости, а Европа — как символ прогресса. К реальности это с самого начала не имело полного отношения, а сейчас и подавно. Но иной парадигмы так и не возникло. И когда сейчас представители белорусской оппозиции говорят, что они вовсе не против России, и что в наших интересах, чтобы Россия осталась с нами, — это звучит логично. Но, что называется, «не верю!» Не было пока такого прецедента. Если власть, которая делала ставку на Россию, меняется, и не путем передачи этой власти преемнику — автоматически страна отваливается в другую сторону или начинает активно пытаться это сделать с последствиями разной степени тяжести.

В Белоруссии теоретически может сложиться ситуация, когда сменится верхний эшелон, а та реальность, прежде всего экономическая, которая прежде сложилась, останется. И более того, связи с Россией начнут укрепляться и развиваться. Теоретически такой вариант существует, но практически… Нет в нем уверенности.