«Море штормит»

Море штормит

Молодежь — самая энергичная и самая динамическая часть общества.

От правильного применения ее сил, знания, энтузиазма во многом зависит судьба планеты.

В 39 лет, в самом расцвете творческих сил, оборвалась жизнь Феликса Овчаренко. Но он успел многое. В его жизни было все — и творческий целеустремленный поиск, и большая любовь, и испытанная верная дружба.

Послужной список Овчаренко говорит о полной его самоотдаче. Вскоре после окончания Уральского университета он уже редактор свердловской молодежной газеты «На смену!», затем работает в секторе печати ЦК ВЛКСМ, заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ, заместителем главного редактора «Комсомольской правды», позднее он — инструктор ЦК КПСС и, наконец, главный редактор журнала «Молодая гвардия».

Организаторская работа не оставляла времени для работы журналистской, но он — увлеченный журналист, и свердловский читатель знает его как автора более пятидесяти очерков, фельетонов и рассказов. Это только в свердловской областной печати, Читатель знаком с яркими выступлениями Овчаренко и в центральной прессе.

Высокая требовательность к людям, принципиальность, искренняя заинтересованность в их судьбах, умение радоваться их успехам — все эти драгоценные качества Феликса Овчаренко присущи и многим героям его очерков, зарисовок, повестей. Документальная повесть «Меридиан романтики» вобрала в себя все то лучшее, что характерно для Овчаренко — комсомольского публициста. В ней выразилось отношение автора к советской молодежи, и в частности рабочей молодежи.

Как повесть, так и вошедшие в книгу рассказы — о духовной преемственности различных поколений нашего общества, поколений бойцов.

Высокая гражданственность — первооснова характера советского человека. Таков лейтмотив всей книги. Такова суть характера и самого Феликса Овчаренко. «От самого человека в первую очередь, а не от условий зависит, что у него в конце концов получится — биография или жизнь и деятельность», — сказал как-то Феликс одному из своих друзей. Об авторе этой книги можно в полной мере сказать, что его жизнь была предельно насыщена деятельностью — деятельностью бойца, партийного журналиста, публициста, литератора, человека.

Книга адресуется старшим школьникам.

МЕРИДИАН РОМАНТИКИ

Повесть

Эту историю мне рассказали мои друзья, монтажники-верхолазы, удивительно симпатичные парни, сдружившиеся еще во время службы на флоте.

Уверен, до сих пор путешествует с ними по стране видавшая виды географическая карта. Вся она испещрена разноцветными стрелами, крутыми бумерангами дуг, какими-то замысловатыми и непонятными значками. Ярко отмечены на ней Манила и Тикси, Сингапур и Дакар, остров Тюлений и озеро Чад. Но лишь три точки соединены напрямую стремительными четкими линиями. Похоже на проложенный штурманом маршрут. Только слишком уж необычен выбор координат: Мадрид — Петровск-на-Буге — Карганач, Испания — Украина — Урал…

Это действительно маршрут. Его проложила сама жизнь. Сквозь годы. Через сотни, а может быть, и тысячи сердец.

Об этом-то необычном маршруте и рассказали мне в одну из бессонных ночей ребята-монтажники, строившие тогда у подножия Карганач-горы новый уральский город. О нем, собственно, и написана эта повесть.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЭШЕЛОНЫ УХОДЯТ В НОЧЬ

Ранним утром на окраине Петровска загромыхали танки. Тяжело сотрясая землю, они двинулись к центру города. Гул перегретых моторов, лязг гусениц, синеватый дымок заполнили улицы. Поспешно свернули к обочине встречные повозки беженцев. Захлопали калитки. Взгромоздились на заборы мальчишки. С восторгом они провожали взглядом каждый проносившийся мимо танк.

Петровские ребята давно уже недоумевали, почему через их город с тех пор, как началась война, тянутся лишь скрипучие подводы с собранным наспех скарбом да надрывно плачущими детьми. А где же закованные в непробиваемый панцирь броневики, сверкающие холодным блеском гаубицы, где, наконец, буденновская кавалерия?

Похоже было, что Петровск оказался в стороне от главных магистралей, по которым спешили к фронту войска. Вот почему появление танков сразу же взбудоражило весь город.

Красные звезды на башнях, чуть вздрагивающие стволы орудий, поднятый бронированными машинами теплый ветер — как все это напоминало еще недавние первомайские торжества…

Точно так же, подумалось Анне Георгиевне, грохотали тогда на улице танки. Точно так же стояла она у распахнутого окна и нетерпеливо ждала, когда из-за поворота Канатной улицы появятся строем курсанты мореходного училища, любимцы и гордость Петровска.

Ей, директору картинной галереи, человеку, влюбленному в искусство, всегда нравилось смотреть парад из стрельчатых окон музея. В такие минуты казалось: оживают солдаты на строгих полотнах Верещагина, а в тихих залах и длинных коридорах слышится шелест боевых знамен. Все вокруг приобретало совершенно неповторимую торжественность. Так было и в последний предвоенный праздник. В то майское солнечное утро 1941 года впервые на правом фланге курсантской колонны в белой форменке шел ее сын Алешка. Высокий, чернобровый, лицом, выправкой, выражением глаз, каждым движением похожий на своего отца. Отец, правда, у него был летчиком и единственной достойной внимания мужчины стихией считал небо.

Анна Георгиевна когда-то мечтала стать художником. Маститые искусствоведы наперебой хвалили ее пейзажи, восхищались отточенной техникой, врожденным чувством цвета, завидным разнообразием оттенков и полутонов. Ей прочили большое будущее, советовали взяться за серьезную тему. Но она почему-то не могла, как другие, мчаться сломя голову на Турксиб, писать на рассвете плечистые домны Магнитки или палатки геологов в Хибинских горах. С детства она была влюблена в безмолвную, тихо дремлющую природу, в задумчивые, подернутые сумеречной дымкой дали, в оловянный блеск ночных волн, в которых, дробясь, расплываются голубоватые огоньки звезд. Может быть, поэтому она так долго и плутала в пути, не сумев отыскать своей дороги в большую живопись. А может быть, прав был Владимир. Вскоре после женитьбы он как-то сказал ей:

— По-моему, что в искусстве, что у нас, в авиации, перво-наперво нужно уяснить, зачем тебе мастерство. Для чего ты штурмуешь пределы скорости? На кой леший преодолеваешь потолок высоты? Когда твердо знаешь зачем, тогда и с маршрутом полная ясность, и скорость такая, что никакой уздой не удержать.

— Ты должен, ты обязан быть мастером, — возразила она. — Иначе случится беда.

— Иначе нельзя победить, — уточнил Владимир и смущенно улыбнулся. Он не любил громких слов.

И хмуриться он тоже не любил. В особенности если знал, что это может кого-то огорчить.

— Во имя чего — это, видимо, главное, — так сказал он ей и в тот далекий августовский день, когда они прощались на маленьком аэродроме близ безымянного военного городка. Предстояла долгая разлука. А он, как всегда, шутил, собирал у самой взлетной полосы цветы, беспечно насвистывал пиратскую песню, услышанную накануне в кино. Только в последнюю минуту, отстав от товарищей, тихо и уже без улыбки сказал:

— Писем пока не жди. Будь молодчиной… Нажимай, главное, на Алешку. Скажи: как только вернусь, сразу же возьму его с собой в небо. Это ничего, что он мечтает о море…

— …и о картинах, — напомнила она. И, уловив в его взгляде что-то недосказанное, обеспокоенно спросила: — А это не опасно? Военные летчики, и вдруг — в научную экспедицию, куда-то на край земли…

— Абсолютно спокойное дело, — рассмеялся Владимир. — Риску не больше, чем на рыбалке. Если, конечно, киты не клюют.

А через полгода она стала вдовой. Сообщение было сухим и кратким: «Майор Владимир Иванович Горский погиб при выполнении ответственного задания». О том, что это случилось в Испании, она узнала лишь перед самым началом войны.

И вот сейчас, глядя из окна на громыхающую колонну танков, Анна Георгиевна ясно вдруг поняла, что события четырехлетней давности припомнились ей неспроста. Тогда она проводила мужа. А нынче вечером ей провожать сына. И снова — в бой. И снова — навстречу неизвестности.

…Широкогрудые Т-34 один за другим стремительно проплывали через площадь. В конце ее они слегка снижали скорость, делали крутой разворот и, нырнув под Якорную арку, где-то уже за зданием железнодорожного вокзала с ревом вырывались на Одесское шоссе.

Неожиданно одна из машин свернула с дороги и остановилась под окнами музея. Хлопнула крышка люка. На землю спрыгнул танкист в замасленном комбинезоне и бросился к крыльцу. Анна Георгиевна поспешила навстречу.

Из-под шлема у танкиста выбилась прядь седых волос. Его лицо показалось Анне Георгиевне знакомым. Где-то она уже видела эти сросшиеся на переносице брови, эти монгольские, словно в вечном прищуре, глаза. Но расспрашивать было некогда. Гудел у ограды пышущий жаром танк. Весь вид человека, взбежавшего по ступенькам, говорил о том, как ему дорога каждая секунда, как его торопит в путь громыхающая по брусчатке колонна.

— Вот когда довелось… — танкист рванул с руки перчатку. — Мы ведь с вашим Володей вместе…

— …в Испании?!

— Так почему же вы только сейчас?..

— Придержали во Франции. Добирался в Россию через Новую Каледонию… А то бы давно уже был у вас.

— Скажите, как же… как все это произошло?