«Процедура: исполнение смертных приговоров в 1920-1930-х годах»

Процедура: исполнение смертных приговоров в 1920-1930-х годах (fb2) - Процедура: исполнение смертных приговоров в 1920-1930-х годах 351K (книга удалена из библиотеки) скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Алексей Георгиевич Тепляков

А. Г. ТЕПЛЯКОВ

ПРОЦЕДУРА:

исполнение смертных приговоров в 1920–1930–х годах

Их нежные кости сосала грязь. Над ними захлопывались рвы. И подпись на приговоре вилась Струёй из простреленной головы. О мать революция! Не легка Трёхгранная откровенность штыка...

Эдуард Багрицкий, «ТВС», 1929 г.

Казнь негласная, в подвале, без всяких внешних эффектов, без объявления приговора, внезап­ная, действует на врагов подавляюще. Огром­ная, беспощадная, всевидящая машина неожи­данно хватает свои жертвы и перемалывает, как в мясорубке. После казни нет точного дня смер­ти, нет последних слов, нет трупа, нет даже мо­гилы. Пустота. Враг уничтожен совершенно.

Владимир Зазубрин, «Щепка», 1923 г.

Я всегда думаю о психологии целых тысяч лю­дей — технических исполнителей, палачей, расст- рельщиков, о тех, кто провожает на смерть осуждённых, о взводе, стреляющем в полутьме ночи в связанного, обезоруженного, обезумев­шего человека.

Мария Спиридонова, из письма в НКВД, 1937 г

.

Академик Д. С. Лихачёв как-то сказал, что одна из главных проблем нашей страны в том, что миллионы людей в России не­брежно похоронены...

В конце XIX столетия штатных палачей в огромной империи можно было пересчитать по пальцам. Затем ситуация измени­лась. Революционный террор периода первой русской революции вызвал жестокую реакцию властей: виселицы и расстрелы стали обыденным явлением, причём для расстрелов осуждённых воен- но-полевыми судами использовались обычные солдатские взводы. За 1905-1908 гг. и первые три месяца 1909 г. военно-окружные и военно-полевые суды вынесли революционерам (в том числе многочисленным эсеровским террористам) 4.797 смертных при­говоров. Исполнено было - 2.353. Назвать эту цифру экстре­мально высокой тем не менее сложно: погибших при террористи­ческих актах было в несколько раз больше, чем расстрелянных за государственные преступления¹.

Третья российская революция оказалась самой реакционной из всех возможных. Разрушительная её сторона оказалась самодовле­ющей. И это самым роковым образом сказалось на всех сторонах российской жизни, сорвавшейся в штопор многолетнего террора. Советское государство создавалось карьеристами, идеалистами и палачами для обслуживания интересов именно карьеристов и па­лачей. После семнадцатого года началась совершенно новая стра­ница в отечественной карательной практике. Институт смертной каз­ни стал неотъемлемой частью всей советской системы, выполняя важнейшие функции: охранительную (с целью формирования все­общей атмосферы страха перед государственным террором), и «санитарную» (для создания «совершенного общества», физичес­ки избавленного от представителей враждебных коммунистам клас­сов и социальных групп).

Массовое уничтожение «контрреволюционных элементов» в ленинско-сталинские годы неизбежно породило разветвлённую расстрельную «промышленность», охватившую, по-видимому, де­сятки тысяч исполнителей. Смертная казнь в Советской России на­долго стала бытовым явлением, и документы, относящиеся к этой теме, в изобилии обнаруживаются в ставших доступными архивных фондах.

Регламент

При старом режиме осуждённых к смертной казни вешали ли­бо расстреливали. После большевистской революции власти оста­новились на расстреле как наиболее быстром и удобном способе, идеальном для массовых экзекуций. Поскольку до начала 1920-х гг. судебного кодекса и прокурорского надзора не существовало, то в процедуре осуждения, исполнения приговора и захоронения мог­ли быть различные варианты. Так, осуждённых к высшей мере нака­зания могли подчас казнить публично. Именно таким образом были расстреляны бывшие царские министры в сентябре 1918 г. В те же дни, по указанию председателя ВЦИКЯ. М. Свердлова, комендан­том Кремля П. Д. Мальковым в присутствии жившего в Кремле по­эта Демьяна Бедного прямо в кремлёвском гараже была расстре­ляна Фанни Каплан (причём труп террористки был не захоронен, а сожжён в железной бочке с помощью керосина). Так же посту­пали и с рядовыми врагами большевизма: средь бела дня чекисты расстреливали в Архангельске и Одессе, а в начале 20-х годов доб­ровольно сдавшиеся украинские повстанцы были публично расстре­ляны по постановлению Полтавской губчека.

Практика публичных казней одобрялась большевистскими вер­хами как имеющая важное воспитательное значение. Карл Радек, один из известнейших публицистов, осенью 1918 г. писал в статье «Красный террор», опубликованной в «Известиях», что «...пять за­ложников, взятых у буржуазии, расстрелянных на основании пуб­личного приговора пленума местного Совета, расстрелянных в при­сутствии тысячи рабочих, одобряющих этот акт, - более сильный акт массового террора, нежели расстрел пятисот человек по решению Ч.К. безучастия рабочих масс»².

В период гражданской войны процветали быстрые казни без ка- ких-либо судебных решений, поскольку постановления о них обычно выносились в административном порядке многочисленными чекист­скими органами. Приговоры губернских и уездных чека, транспорт­ных чека и особых отделов часто исполнялись немедленно и без вся­ких апелляций. Задержать или отменить их могли только центральные органы ВЧ К либо местные партийные власти. Военная юстиция остав­ляла осуждённому возможность для подачи апелляции. В конце 1920 г. появился приказ РВС Республики и НКВД №2611, подписан­ный Ф. Э. Дзержинским и К. X. Данишевским, который гласил, что вынесенный трибуналами приговор должен быть исполнен через 48 часов со времени отсылки ревтрибуналом округа уведомления о приговоре в вышестоящий орган - РВТ Республики.

Окончание гражданской войны способствовало некоторому оформлению процедуры исполнения высшей меры наказания. В 1922-1924 гг. данная процедура регламентировалась циркуля­ром Верховного трибунала РСФСР от 14 октября 1922 г., который в реальности постоянно нарушался. Изучение расстрельной прак­тики вынудило власти ещё раз напомнить карательным структурам о следовании установленному порядку. В начале 1924 г. на места прокурорам, председателям трибуналов и губсудов было разо­слано распоряжение Наркомюста СССР «о порядке расстрелов», из которого хорошо видны те нарушения, которые часто допуска­лись при казнях. В соответствии с этим документом Сибпрокурату- ра 5 февраля 1924 г. получила предписание «не допускать публич­ности исполнения», об абсолютной недопустимости мучительных для осуждённого способов исполнения приговора, «а равно и сня­тия с тела одежды, обуви и т. п.». Предлагалось также не допус­кать выдачи тела казнённого кому-либо, а предавать его земле «без всякого ритуала и с тем, чтобы не оставалось следов моги­лы».

Однако даже в начале 1924 г. при подавлении басмаческого движения в Бухарской республике применялись именно публичные казни: так, на площади Регистана в Бухаре во внесудебном порядке были расстреляны четверо пособников, доставлявших повстанцам оружие и боеприпасы.

Техника расстрелов (а нередко и сами казни) тщательно скрывались от общества. Печатно о них объявляли исходя из по­литической конъюнктуры; в газетах периода гражданской войны постоянно с целью устрашения печатали списки осуждённых контрреволюционеров, впоследствии объявляли о расстрелах после открытых процессов, в том числе по чисто уголовным де­лам. Но получить документы о казни близкого человека его род­ственники обычно не могли. В декабре 1925 г. прокурор Сибкрая П. Г. Алимов отвечал на запрос красноярской окружной проку­ратуры: «Сообщаю, что объявлять о приговорах по внесудебной расправе при применении высшей меры наказания может, на ос­новании имеющихся сведений, Прокуратура в устной форме, вы­дача же по этому поводу письменных справок не допускается».

3 февраля 1926 г. Алимов получил сообщение прокурорских работников из Иркутска о многочисленных заявлениях родственни­ков осуждённых к расстрелу во внесудебном порядке, которые просили выдать соответствующие справки, чтобы получить развод, установить опеку, вернуть вещи... Несмотря на прокурорское ука­зание, Иркутский губотдел ОГПУ «всячески уклонялся» от устного объявления решения о В М Н , направляя родственников расстрелян­ных в прокуратуру либо объявляя им, что осуждённый «отправлен в Соловки». (Фраза о «Соловках» была очевидной предшественни­цей знаменитой формулы «10 лет в дальних лагерях без права пе­реписки».) Алимов написал: «Сделать указание»³.

Ачинский окружной прокурор Г. Н. Митбрейт 7 марта 1927 г. запрашивал Сибкрайпрокуратуру, что делать с обращениями родственников расстрелянных в период кампании борьбы с банди­тизмом. Он сообщал, что Ачинский окротдел ОГПУ, «ссылаясь на директиву... полинии ПП ОГПУ, указывает на то, что расстрелы, произведённые в кампанию по борьбе с бандитизмом, объявле­нию не подлежат вообще».