«Дневник»

Дневник (fb2) - Дневник 566K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - протоиерей Александр Васильевич Горский

Содержание

Год

1830 * 1831. * 1832. * 1833. * 1834 * 1835. * 1836. * 1837. * 1838. * 1839. * 1840. * 1843. * 1846. * 1847. * 1848. * 1849. * 1850. * 1851. * 1854. * 1855. * 1857. * 1858. * 1859. * 1860. * 1861. * 1862. * 1863. * 1864. * 1865. * 1867. * 1868. * 1869. * 1870. * 1873. * 1874. * 1875.

Дневник А. В. Горского, писанный им собственноручно в особой тетради, начинается с 1830 года, когда он был студентом М. Д. Академии (1828–1832), и идет с перерывами до 1840 года, когда он был уже профессором Академии. Далее следуют отрывочные дневные записки разных годов и даже предпоследнего года жизни (✝ 1875).

(Цель сей записки есть усугубление внимания к самому себе и наблюдение за собою как во всех отношениях, так в особенности со стороны нравственной).

Горский

Дневник

1830 год.

Что такое я?

О, несносные оковы! От одного взора на вас, от одного присутствия вашего, напуганная душа моя боится предаться всей свободе чувств своих. Сейчас ходил я на вольном воздухе; там, казалось, я владел сам собою, там я думал, как хотел; хотел, как бы я был один действователь; – возвращаюсь в мою конуру1 – старое рабство, уже нагнувшее мою шею к земле, держит мою руку; нет, – начинаю, и, доколе не узнаю своей стихии, буду вписывать в эту тетрадку все, что имело особенное влияние на мое сердце. – Вчера (пусть будет известен этот день только моему Богу) я играл в вист с Федором Семеновичем Мещериным и Андреем Абрамычем Афиновым;2 какие-то их шутки на мой счет чрезвычайно неприятно на меня подействовали. С большим неудовольствием я продолжал с ними играть, доколе сами они не перестали, не могши, впрочем, в своем наружном виде не изобразить состояния души своей, которое они называли сожалением о неудаче в игре и скукою общества. Я оставил их в том же неприятном расположении духа; ночью, когда меня, по моей просьбе, будили после благовеста к заутрени, я испытывал оное и нашел его в той же степени; поутру – так же. Теперь я холоднее к обиде, но холоднее и к их расположению. Не хочу резать руки, выбивая стекла, пусть сами лопаются от гнета; не хочу и смотреть чрез них на все меня окружающее. Об этом приключении упоминаю в начале, потому что оно, как мне кажется, расположило меня к тому, что я теперь делаю и что решился продолжать. Не знаю, маловажный случай будет ли иметь силу определить мне и новый род жизни, какой я предполагаю, т. е. уединенный, одинокий, только с собою с глазу на глаз; но он важен для меня по настоящему положению души моей. – Так у меня еще не было другого я, согласного со мною, но отдельного от меня; во мне живет два я; но они – тот же один я сам, только в двух различных более или менее остепенившихся и укрепившихся положениях – тот же я с двух сторон, которых первоначальное образование и постепенное возрастание и укрепление я мало постигаю. Есть я всеугодливое, которое подчиняется всякому обстоятельству, уживается со всяким отвратительным существом, существует ко внешнему счастию моему – это я, мне кажется, родилось во мне в лета моего детства, может быть от воспитания. Другое я самостоятельное, от которого каждый раз я получаю строгие выговоры за послушание первому, которое родилось со мною; это природная живость, упругость и саморазгибаемость моих сил.

Я воспитан под грозящим жезлом скромности;3 рука отеческой попечительности, всегда опасливой, лелеяла меня и в ту же пору ковала мне тяжелые оковы, которые глубоко заросли в мою душу. Мое домашнее обучение было недолговременно; я скоро понимал, что мне передавали, но не осуждая моих воспитателей, скажу, что передавали мне пищу не в том виде, в каком требовалось по моим способностям; они держались того застарелого правила: учи, что́ тебе дано, после подумаешь о том, что выучил; я не осуждаю, потому что они меня не понимали, не понимали может быть и труднейшей науки воспитания. Оттого я более оказывал себя с той стороны, где мало требовалось моего самодействия, где довольно было обставить себя трудами чужими; оттого я имел живую склонность к словесности, где и природная моя живость, покоренная воспитанием, могла иметь хотя некоторую деятельность по крайней мере в том, чтобы нахватанные с чужа мысли переряживать из одного убора в другой, и то редко-редко в собственный. Науки памяти, исключая языков, которым люблю обучаться не чрез изучение слов, но вместе чрез упражнение разума в произведениях оных, для меня тяжелы. – О дальнейшем моем образовании скажу после; я сказал еще только о половине моего детского бытия. Бедно было образование моего умишка, еще беднее – моего сердца; это дитя ни в чем, кажется, и не обнаруживало себя, как только в моем слабодушии; его и забыли. Сим я не то хочу сказать, чтобы нравственная сторона моей души оставлена была в совершенном пренебрежении; напротив, благодарю Бога за таких верных кормщиков, которых мудрые наставления, переданные моей душе, и правила, затверженные в глубине души, и доселе еще держат меня на добром пути. Но вот что для меня неприятно: для чего они не постарались основать мою нравственность на моих собственных чувствованиях, для чего в моем сердце не потрудились раскрыть мне Бога и его святую религию; и для чего то, что должно быть моею собственностью на всю вечность, занято мною со стороны. Главный и почти общий метод такого воспитания сердца есть образование чувства строжайшей подзаконности, основывающейся не на любви сердца, а на чувстве страха и боли наказаний. – Таким образом лета моего детства текли тихо, скромно, мертво, меня не выводили ни в какое общество, а дома я жил всегда только со взрослыми, и будучи отдален от малых шалунов, я мало и шалил, кажется никогда не резвился; словом, до вступления в училище я жил как монастырка в своей келье. Несколько деятельнее стал вести жизнь, когда ознакомился с множеством шалунов; я был не из последних между ними, но и не между первыми; буйные силы души моей прорывались, но скоро входили в границы, для них строго определенные. Вот очерк моего детства. Я без внимания прохожу те четыре года, которые провел на родине от переступления из училища в семинарию до перехода из семинарии в академию, потому что я и здесь только бряцал моими оковами, и это жалкое бряцанье нравилось моим наставникам и моим воспитателям; в классе меня одобряли за скромность и послушание; дома развивали во мне скучную всеугодливость. Особенно же было мне тогда да и ныне неприятно, что мой родитель, помогая мне в моих классических занятиях, исправлял мои задачки, почти вовсе не спрашиваясь и не трогая меня. Мне польза была только та, что меня высоко писали между моими товарищами, а я быть может менее других был развернут. В сию же пору, когда сердце начинает искать другого сердца, я был мертв; у меня было не мало знакомых, т. е. любящих меня и любимых мною товарищей, но ни одного друга. Почтеннейший Дмитрий Феодорович4 крепко, хотя и в короткое время, полюбил меня; можно сказать, что я ближе с ним познакомился только за день до его отъезда; и мы прощались со слезами на глазах; простившись, я шел домой с приметным унынием. Он меня, может быть, наблюдал более и потому крепче ко мне привязан, нежели я к нему.