«Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II»

Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II (fb2) - Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II (пер. Федор Ильич Булгаков) 1385K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Мари-Даниель Буррэ де Корберон

Мари-Даниель Буррэ де Корберон

Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II

От переводчика

Мари-Даниэль Буррэ, кавалер, а впоследствии барон де-Корберон, сын президента Парижского Парламента, родился в 1748 году, и прослужив несколько лет в гвардии короля Людовика XV, перешел на дипломатическое поприще. Сначала, в 1773 г., он был назначен секретарем посольства в Кассель, при маркизе де-Верак, тамошнем французском посланнике, а потом в 1775 г., зачислен на ту же должность при своем дяде, маркизе де-Жюинье (de-Juigne), который тогда отправлялся посланником ко двору Екатерины II, на смену Г. Дюрану.

Пробыв в Москве и Петербурге с августа 1775 по октябрь 1780 г., он затем состоял короткое время французским посланником в Цвейдрикене, потом вышел в отставку и жил частным человеком в Париже, Тулузе и Авиньоне. Во время террора его отец, брат, племянник и зять погибли на эшафоте, а сам он избег этой участи только потому, что был арестован и привезен в Париж уже после термидорского переворота. Как и где он жил потом, лишившись семьи и имущества, покрыто мраком неизвестности, но умер он, не оставив потомства, в декабре 1810 г. в Париже.

Начало его дипломатической карьеры не предвещало, однакож, такого печального конца. В Россию он приехал 27 лет от роду, блестящим молодым человеком, умным, веселым, наблюдательным и, по тогдашнему, прекрасно образованным. Пропитанный идеями энциклопедистов, философ, массон, сильно интересовавшийся «герметическими» и оккультическими науками, а вместе с тем прекрасный танцор, актер-любитель, поэт, певец и Дон-Жуан, он играл, по-видимому, крупную роль в тогдашнем петербургском «свете», и был очень полезен своему патрону, маркизу де-Жюинье, именно этой стороною своей деятельности, так как при дворе Императрицы Екатерины II светские интриги часто значили гораздо более, чем политические. В канцелярской работе посольства, и вообще в серьезном деле де-Корберон принимал, по-видимому, весьма мало участия, хотя, по отъезде маркиза де-Жюинье, исполнял несколько времени обязанности поверенного в делах (charge’d’affaires), и даже претендовал на пост посланника при русском дворе.

В «Дневнике» его, поэтому, нельзя искать каких-нибудь важных политических открытий, но за то этот «Дневник» представляет собою верный фотографический снимок с интимной жизни тогдашнего «света» и двора Императрицы Екатерины II. День за днем, с небольшими перерывами, автор записывал все факты, интриги, сплетни и слухи, так или иначе ставшие ему известными, освещая всё это с точки зрения не особенно глубокого, но бойкого, образованного и наблюдательного француза. Для русской публики, «Дневник» Корберона должен представлять, поэтому, особенный интерес, как взгляд постороннего человека на нравы и образ жизни тогдашнего правящего слоя в России и на характеры наших общественных деятелей конца XVIII столетия.

Но кроме того этот «Дневник» является и превосходным «человеческим документом», в котором автор, обсуждая чужие достоинства и недостатки, помимо своей воли выдает свои собственные.

Как бы ни были ошибочны его взгляды на русскую жизнь, и как бы ни были пристрастны суждения о характерах окружающих лиц, они во всяком случае обладают достоинством полной искренности, так как «Дневник» был написан не для публики, не для потомства, и даже не для знакомых или друзей автора, а для собственного удовольствия, просто по привычке, образовавшейся с детства, хотя и представляет собою как бы ряд писем к брату, к невесте и некоторым другим лицам.

Почему автор придал своему дневнику такую эпистолярную форму — сказать трудно; но что письма эти, в действительности, не были никому посылаемы и даже не предназначались к отсылке, видно уже из того, что «Дневник», по показанию издателя его Labande'a, представляет собою шесть переплетенных книжек, сплошь исписанных неразборчивым почерком (иногда даже шифром) и переполненных чересчур интимными заметками, стихами, анекдотами и объяснительными заметками на полях.

Выбросив все слишком интимное, все непонятные места, а также стихи и рассуждения о «герметических» науках, издатель напечатал лишь то, что имеет общественный интерес, а мы, в свою очередь, выключили из него те места, которые относятся к пребыванию автора во Франции (начало «Дневника») и касаются личностей, для русского читателя неинтересных, то есть родных и знакомых де-Корберона. Из множества выносок, в которых автор приводит общеизвестные в России подробности о лицах, упоминаемых в «Дневнике» (их генеалогия, служебное положение и проч.), мы оставили только те, в которых содержится что-либо новое.

В руки издателя «Дневник» попал из Авиньонской городской библиотеки (Музей Кальвэ), в которую был пожертвован, в 1839 г. генеральным викарием Клэром.

Дневник шевалье де Корберона

Год 1775

Июль

С 14 по 20 июля.

Мы^[1] выехали из Дрездена в час ночи, причем пришлось вновь упаковывать вещи, распакованные только на один день. Очень жалели, что не могли остаться подольше. Ночь была лунная. Я сидел в английской карете с маркизом. Желая завязать с ним политический разговор, я стал говорить о торговле России с Англией и о преимуществах, которыми пользуется последняя по сравнению с нами. Маркиз отвечал неопределенно, как человек, желающий скрыть свое мнение или не успевший себе его составить; может быть даже то и другое вместе. Затем мы стали говорить о посланниках короля при разных дворах, причем маркиз хорошо отозвался только о двух: о бароне де-Бретейле и графе Монморейле. Замечательно, что маркиз де-Жюинье хвалит именно тех лиц, которые дурно об нем отзываются: де-Бретейля, открыто говорившего в Вене, что маркиз ни на что не способен, и графа Барбансона, который хотя и не был посланником, но, по мнению маркиза, больше всех других способен быть таковым.

С этого дня мы ехали не останавливаясь до самой Варшавы, так что ничего почти не могли видеть. Проехали мы через Бунцлау, где подвергались таможенному осмотру прусских властей. Я мимоходом заметил, что прусские таможни не строже прочих и что с помощью денег да некоторой ловкости от них можно благополучно отделаться. В Бреславле, где чинились наши экипажи, мне удалось заснуть часа два на кровати, хотя и не раздеваясь. В этом городе мы видели много французов, взятых в плен во время последней войны. Они очень скучают по родине и стремятся вернуться.

Из Бреславля путь идет на Вартенберг, где лежит граница между Пруссией и Польшей. По дороге к Наравичу (Narawicz) мы провели очень утомительную ночь. Почта там ходит на заморенных еврейских клячах. Эти несчастные животные все время тащили нас шагом, тем более что дорога идет лесом и ночь была настолько темна, что нам пришлось зажечь факелы из сосновых и еловых ветвей. Горят они очень ярко и мы устроили из них, ради удовольствия, очень красивую иллюминацию. Но эта ужасная ночь все же нас утомила. Часа в четыре утра, мы приехали в Вельжи (Wielgie), а оттуда, через Черновицы, пробрались в Варшаву.

Ужасная страна! Ели да песок. Городами там называются простые деревушки, состоящие из деревянных хибарок, прокопченных дымом и покрытых пылью, что, кроме убожества, придает им вид крайней нечистоплотности. Обыватели, по большинству евреи, дополняют печальную картину, тем более что, не смотря на бедность и гнет, в которых живут, они по-видимому не чувствуют своего несчастия: рабы, нищие, а между тем кажутся довольными. Привычка скрашивает, должно быть, ужас невольничества, но она за то унижает людей, лишает их характера. Наши служители били этих несчастных, что однакож заставило их только смеяться да удваивать свое усердие. Но в тоже время они не упускали случаев украсть у нас, что могли. Мне кажется удар палкой и мелкая монета производят на них одинаковое впечатление; они одинаково смеются и одинаково благодарят за то и за другое. Души их, угнетенные продолжительным рабством, потеряли уже способность чувствовать оскорбление. Удивительно ли после этого, что люди, настолько лишенные понятия о своих правах, могут подчиниться первой попавшейся силе?