«Последний Бес. Жизнь и творчество Исаака Башевиса-Зингера»

Последний Бес. Жизнь и творчество Исаака Башевиса-Зингера (fb2) - Последний Бес. Жизнь и творчество Исаака Башевиса-Зингера 1693K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Петр Ефимович Люкимсон

Петр Люкимсон

Последний Бес. Жизнь и творчество Исаака Башевиса-Зингера

Автор выражает глубокую признательность

Александру Бродскому

Наталье Рудзской-Бибергал

Леониду Школьнику

Даниэлю Пукшанскому

за помощь в написании и подготовке этой книги

Предисловие

Когда осенью 1978 года Шведская Академия приняла решение о присуждении Нобелевской премии по литературе писателю Исааку Башевису-Зингеру, в еврейском мире разразился грандиозный скандал.

Всем было понятно, что на этот раз премия дана не просто конкретному писателю. Она символизировала признание миром непреходящей ценности культурной цивилизации, созданной в течение нескольких столетий евреями Европы и практически уничтоженной немецким нацизмом.

Но именно поэтому многие писатели, критики и литературоведы и выражали свое возмущение решением Нобелевского комитета. Бащевис-Зингер, по их мнению, никак не мог считаться символом идишской литературы ХХ века.

Не мог и потому, что он счастливо избежал и концлагеря, и участия в войне, то есть, в отличие от многих других еврейских поэтов и прозаиков, не разделил судьбы нации.

Не мог по той причине, что его творчество не вписывалось ни в одно из магистральных направлений идишской литературы. Напротив — оно явно находилось на ее обочине, в отличие, скажем, от гениальной поэзии Якова Глатштейна^[1] или великолепной прозы Хаима Градэ^[2].

Не мог потому, что, как казалось многим, все его произведения самим фактом своего существования опровергали расхожее представление о том, что такое подлинная еврейская литература и — шире — еврейская культура.

Любопытно, что с этим мнением — о незаслуженности присуждения Нобелевской премии — был отчасти согласен и… сам Исаак Башевис-Зингер.

В беседе с сыном Зингер с присущим ему сарказмом заметил, что факт получения им Нобелевской премии подтвердил его давние предположения, что шведы, как и большинство северных народов, являются… патологическими антисемитами.

— С чего ты это взял? — искренне удивился Замир.

— А почему, по-твоему, они дали Нобелевскую премию именно мне?! — ответил Зингер. — Что они вообще могли понять в моих книгах?! Им просто понравилось, что в них действуют еврейские воры, проститутки и жулики, то есть евреи в них предстают такими же, как и все другие народы, и даже хуже. Такие евреи им нравятся куда больше, чем те, какие мы есть на самом деле, так как соответствуют их представлениям о евреях. Все остальное понять им просто не дано!

И все же да будет позволено автору этих строк высказать мнение, что Нобелевский комитет не ошибся.

Он действительно присудил премию одному из самых великих еврейских писателей ХХ века, всю мощь и все значение творчества которого еще предстоит оценить и человечеству, и — прежде всего — соплеменникам мастера.

Ибо для миллионов поклонников, читающих его произведения на самых разных языках, восторгающихся его «метафизическим реализмом», «модернистским мистицизмом» и прочими придуманными литературоведами «измами», истинный, глубинный смысл произведений художника остается сокрытым.

Не исключено, что именно в этом и кроется загадка его всемирной славы: подсознательно читатель чувствует, что автор вложил в эти книги нечто такое, чего он понять просто не в состоянии. И вот эта-то неразгаданность вновь и вновь влечет его к Башевису-Зингеру, подобно тому, как запертая дверь влечет к себе ребенка, и тот снова и снова приникает к замочной скважине, силясь рассмотреть, что же скрывается за этой дверью.

Но проблема как раз и заключается в том, что читатель, действительно способный понять и оценить творчество Исаака Башевиса-Зингера, отшатывается от его книг с большим ужасом и отвращением, чем от куска свинины^[3].

Для тех, кто сегодня еще говорит и читает на идиш, Зингер с его повышенной сексуальностью и мистицизмом — мамзер, выблядок еврейской литературы, не имеющий никакого права числиться в качестве ее представителя.

Для сторонников реалистического направления в идишской литературе его произведения недостаточно реалистичны.

Для адептов нравственно-религиозной беллетристики романы и рассказы Зингера — не что иное, как глумление над еврейскими моральными и духовными ценностями, причем зачастую они приходят к подобному выводу, даже не дочитав эти произведения до конца.

Исаак Башевис-Зингер ушел из жизни таким же неразгаданным и непонятым, как герой его рассказа «Гимпл-дурень».

Между тем нет в еврейском мире другого писателя, который сумел бы столь же пронзительно рассказать обо всем, что произошло с еврейским народом в ХХ веке и передать само мироощущение тех, кто сумел выжить в аду Холокоста.

Нет у евреев и другого писателя, который сумел бы так точно поставить в своих книгах основные вопросы их национального бытия после пережитой Катастрофы^[4].

Нет у них другого художника, который заключил бы в вечные, завораживающие слова память о еврейском местечке, о погибшей вместе с ним великой идишской цивилизации.

Наконец — вопреки мнению всех недоброжелательных критиков и ненавистников Башевиса-Зингера — нет и не было в еврейской литературе ХХ века писателя, который больше, чем он, был бы связан с еврейскими духовными ценностями.

Как обратил внимание читатель, эта книга названа «Последний Бес» — по названию одного из лучших рассказов Башевиса-Зингера.

Написанный от имени черта, так и не сумевшего соблазнить праведного раввина из Тишевиц, этот рассказ на самом деле представляет собой настоящую поэму в прозе; спетую на едином дыхании песню в память об ушедшем в небытие польском еврействе и его верности Торе.

И Бес в этом рассказе, конечно, не простой бес, а еврейский. Как и полагается еврейскому Бесу, он является не только Искусителем и Соблазнителем, но и большим знатоком Священного писания, умеющим по достоинству оценить всю глубину познаний, праведность и духовную стойкость «раввинчика» из Тишевиц.

Исаак Башевис-Зингер и в своей жизни, и в своем творчестве во многом напоминает этого самого Последнего Беса.

Подобно Бесу из Тишевиц, он не соблюдал в жизни практических заповедей иудаизма (ибо, как объясняет Эльхонон в «Тойбеле и ее демоне», эти законы не распространяются на нечистую силу), но вместе с тем до конца жизни сохранил веру в Бога и оставался блестящим знатоком Торы^[5] и Талмуда^[6].