«Неразгаданный Барклай. Легенды и быль 1812 года»

НЕРАЗГАДАННЫЙ БАРКЛАЙ. ЛЕГЕНДА И БЫЛЬ 1812 ГОДА[1]

           Опала, постигшая М.Б.Барклая де Толли в 1812 г., тяжко отозвалась на всей его дальнейшей судьбе — прижизненной и посмертной. Вероятно, ни один другой крупный русский полководец нового времени не был окружен такой плотной завесой пристрастных суждений, слухов, стереотипов, иногда чисто легендарного свойства, не изжитых в общественном сознании и поныне. Его имя было, в сущности, мифологизировано как в массовых, обыденных исторических представлениях, в художественной литературе, в мемуарной традиции, так отчасти даже и в научной историографии. В результате некоторые стороны военно-политической деятельности Барклая оказались скрытыми от современников, надолго оставаясь непонятыми и неразгаданными.

           С наибольшей силой драматизм судьбы Барклая запечатлелся в знаменитом стихотворении Пушкина «Полководец» и в его же историко-публицистическом очерке «Объяснение», явившемся, как известно, полемическим ответом на резкую критику в печати 1836 г. в адрес этой поэтической апологии полководца. В центре внимания Пушкина — трагедия непризнанного современниками военачальника. Оба эти произведения были пронизаны пафосом установления не только нравственной, но и исторической справедливости в отношении Барклая: защищали его поруганную в 1812 г. репутацию и напоминали о его заслугах в деле спасения отечества.

           Но пушкинскому пониманию облика Барклая противостояла другая тенденция — обросшее предрассудками, ксенофобское по своим социально-психологическим истокам предубеждение к полководцу.

           Отчетливее всего оно сказывалось в регенерации пресловутой антитезы: «Кутузов — Барклай», по которой он низводился до положения посредственного и незадачливого генерал-иностранца, неспособного к самостоятельным и разумным стратегическим решениям и органически чуждого национальным интересам России. Естественно, что тенденция предубеждения к Барклаю всплывала на поверхность всякий раз, как в обществе оживлялись казенно-патриотические и патриархально-консервативные умонастроения. Естественно, что наибольшее созвучие эта тенденция находила в близких к ним течениях исторической мысли, в официальной или славянофильской историографии, например, в трудах видного русского историка 60-х - 70-х гг. прошлого века А.Н.Попова.

           Известную дань предубеждениям к Барклаю отдал и Л.Н.Толстой в своем великом романе. Не вдаваясь сейчас в генезис толстовского взгляда на Барклая — он восходит к патриархальным основам миросозерцания Толстого и заслуживал бы специального рассмотрения, хотел бы только заметить, что в ряде сцен «Войны и мира» и в философско- исторических рассуждениях писателя Барклай обрисован с оттенком сарказма — как «непопулярный», не внушающий доверия «немец — главнокомандующий», сухой и ограниченный педант, а в черновых редакциях романа к нему был употреблен даже эпитет «ничтожный».

           Нельзя не признать, что эти неприязненно-отталкивающие оценки объективно шли в разрез с проникновенным пушкинским истолкованием облика Барклая. При огромном же воздействии толстовской эпопеи вот уже почти 130 лет на историческое сознание русского общества, они, понятно, не могли не поддерживать живучести уничижительного отношения к Барклаю среди миллионов читателей романа.

           С новой силой тенденция предубеждения к Барклаю неожиданно всплыла уже в близкое к нам время — после обнародования в 1947 г. одиозного и в научном отношении совершенно несостоятельного высказывания Сталина о том, что «Кутузов как полководец был, бесспорно, двумя головами выше Барклая де Толли». Сакраментальный тезис «о двух головах», надолго возведенный в ранг непререкаемой догмы, послужил сигналом к пересмотру военного прошлого России и нашел своих адептов среди присяжных историков военного ведомства, на много лет монополизировавших изучение истории Отечественной войны. Сразу же явилось немало исторических работ весьма низкого профессионального уровня, иногда анекдотических по своему невежеству, где всячески превозносился Кутузов, великие заслуги которого, давно признанные русской исторической наукой и общественной мыслью, вовсе в том не нуждались, — за счет умаления и замалчивания полководческих усилий Барклая и его прямо-таки вульгарного поношения.

           Таким образом, простая и ясная мысль Пушкина, развитая им в ходе полемики 1830-х гг., о бесплодности в историческом и нравственном плане противопоставления двух полководцев, творивших одно общее спасительное для России дело, еще раз была предана забвению.

           Справедливости ради отметим, что в последние десятилетия отношение к Барклаю в историографии существенно, и будем надеяться, необратимо изменилось, появился ряд ценных и содержательных трудов, ему посвященных. Но в том, что касается его деятельности в 1812 г., и сегодня остаются еще во многом актуальными слова русского военного историка А.Т.Борисевича, сказанные в год столетнего юбилея Отечественной войны, о широком хождении на счет Барклая всякого рода «вообразительных сказаний, домыслов и толков».

           Вот критическому разбору этих «сказаний» или, академически говоря, версий и посвящено настоящее сообщение[2].

           Далее я остановлюсь подробно лишь на одной из этих версий, на одном, но очень важном сюжете. Он связан с тем, как было представлено в историографии отношение к Барклаю русского общества в 1812 г. Специально, по первоисточникам этот вопрос никем не изучался, но из тех данных, которые вот уже более 150 лет циркулируют в исторических трудах, однозначно складывается впечатление, что «ужасные гонения», как обозначил впоследствии Д.В.Давыдов, отношение к Барклаю в России в 1812 г., преследовали его с самого начала войны, стойко продержавшись в общественном мнении вплоть до ее окончания.

* * *

           Но предварительно — одно замечание методического характера. Дело в том, что при изложении тех или иных «барклаевских» версий историки оперировали, как правило, небольшим числом одних и тех же показаний, почерпнутых нередко из деформированных авторской памятью позднейших мемуаров, причем — без должной источниковедческой аргументации. Ее же отсутствие компенсировалось обычно ссылками на их принадлежность «современникам» 1812 г. Уже одно это молчаливо и заведомо расценивалось гарантом достоверности и научной респектабельности тех версий, в пользу которых эти показания привлекались. Но ведь нетрудно понять, что в зависимости от того, был ли современник участником событий или сторонним наблюдателем, знавшим о них что-либо лишь из пересказов других лиц; записывал ли он свои впечатления сразу же, по ходу совершавшегося или годы и десятилетия спустя, — в зависимости от всего этого будут совершенно различными мера и качество его осведомленности

           Критерий «современности» источника изучаемой эпохи слишком расплывчат, чтобы быть достаточным для источникотворческой ситуации 1812 г., равно как и нового времени в целом, когда какое-то одно событие чаще всего отображается множественно целой иерархией разновременно возникших текстов. Стало быть, следовало основываться на более дифференцированном методическом принципе, адекватном задачам реконструкции событийно-фактической стороны обрисованной выше ситуации. Суть этого принципа очень проста: речь идет о вычленении из всего массива доступных нам источников, освещающих положение Барклая в военно-политической обстановке 1812 г., по возможности полного корпуса синхронных свидетельств самой разной видовой принадлежности, возникших в хронологических пределах Отечественной войны, — деловой документации, в том числе всякого рода военно-политических записках, материалах прессы, публицистики, но главное - частных писем и дневников (от 1812 г. до нас дошли многие сотни писем участников и очевидцев войны и около 25 их дневников).

           Именно в этих синхронных свидетельствах наиболее непосредственно и аутентично запечатлевавших историческую действительность 1812 г., события фиксировались в их реальных, а не вымышленных и искаженных впоследствии сцеплениях и динамике, по горячим следам — как бы стенографически. И лишь после выявления этого первичного слоя информации и перекрестного анализа его составляющих они дополнялись и корректировались мемуарными свидетельствами. Очищенные от позднейших наслоений эти последние, в свою очередь, обогащали первоначально воссозданную картину. Причем, нередко мемуарные свидетельства содержали такие уникальные сведения, которые одни только и мо