«Исторические портреты»

Почин родителя продолжил его наследник, царь Алексей Михайлович. В приказе Новгородской Чети 1667 года сказано: «Великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великие и Малые и Белые России самодержец, указал для посылок из Астрахани на Хвалынское море делать корабли в Коломенском уезде в селе Дединове, и то корабельное дело ведать в приказе Новгородские Чети боярину Офонасью Лаврентьевичу Ордин-Нащокину, да думным дьякам Гарасиму Дохтурову, да Лукьяну Голосову, да дьяку Ефиму Юрьеву». Неспроста царь поручил «делать корабли» Афанасию Ордин-Нащокину. За десять лет до этого, во время Ливонской войны, он, воевода, создал на Западной Двине флотилию из десятков морских галер... Главным распорядителем на верфи Ордин-Нащокин поставил сметливого и расторопного дворянина Якова Полуектова. Для помощи в новом деле выписали из Голландии опытных корабельных мастеров и моряков. Уже спустя год Полуектов доносил: «Корабль и яхта, да два шлюпа и бот сделаны совсем наготове». Весной 1669 года первый корабль «Орёл», построенный на русской верфи, отправился по Волге на Каспий. Но «Орлу» не повезло: судно впоследствии было захвачено и сожжено ватагой Степана Разина...

«И хотя намерение отеческое не получило конца своего, — сказано в Предисловии к Морскому уставу Петра I, — однако ж достойное оно есть вечного прославления… от начинания того, аки от доброго семени произошло нынешнее дело морское».

Такова краткая предыстория морского дела на Руси до появления регулярного Военно-морского флота.

Случилось так, что бот, построенный в Дединове^[2], заронил в душу молодого царя Петра влечение к морскому делу, которое стало впоследствии страстью и жизненной потребностью до последних дней его бытия.

Осознав значимость морской силы для державы, Пётр I, начав с нуля, создал флот, «вторую руку» военной мощи России.

Мысленно окидывая взором окрестности державы на Балтике и Черном море, Севере, Каспии и Великом океане, чётко представляя себе, что делать: первое — выйти к морям, основать базы флота, другое — строить корабли, последнее, но главное — учить русских людей мореходству.

Увы, Пётр I, создатель флота, был первым, и единственным, из правящей династии Романовых, кто по-настоящему пестовал и ценил Военно-морской флот, знал его возможности и понимал роль для обороны России.

До этого Россия чествовала своих военных предводителей на суше — полководцев.

Адмирал Пётр Романов положил почин замечательной плеяде российских флотоводцев. Примечательно, что с той поры от поколения к поколению на русском флоте не прерывалась преемственность лучших боевых традиций и начинаний российских флотоводцев.

Последующие владельцы российского трона вспоминали о флоте от случая к случаю, лишь как о военном инструменте для успешного ведения внешней политики. Так было при Елизавете, Екатерине II, Павле I, Александре I. Когда же царствующие особы пренебрегали флотом, противники ставили Россию на колени. Так было и Крымскую войну, так случилось после Цусимы.

Но, несмотря на все невзгоды, русские моряки всегда стояли насмерть а схватках с неприятелем, отстаивая честь Родины под Андреевским флагом.

Лучшие флотские боевые традиции, заложенные Петром I, живой нитью связывали его последователей — Апраксина, Спиридова, Ушакова, Сенявина, Лазарева, Корнилова, Нахимова, Бутакова, Макарова.

В последние годы, на волне гласности, в ряду «Самых знаменитых флотоводцев» (изд. «Вече», 2000 г.) вдруг оказались Ф. Лефорт, никогда не командовавший кораблями в море, де Рибас, ни разу не выходивший под парусами в море, принц Нассау-Зиген, позорно проигравший крупное сражение со шведами...

Цель настоящего издания — строго следуя первоисточникам, ознакомить читателей с основными вехами жизненного пути русских флотоводцев, чьи имена наряду с известными полководцами золотыми буквами вписаны в летопись Боевой славы России.

Пётр Великий

  лето года 1693 на Руси произошло необычайное — царь, самодержец Всероссийский, Пётр I, двадцати одного года от роду, на построенном в городке Архангельском судне вышел в море Белое и во главе с большим караваном иноземных купеческих шхун двинулся на север, к выходу в океан...

На рассвете 4 августа у пристани тут и там сновали дощаники, шлюпки, карбасы. Заводили буксирные концы, оттаскивали по очереди царскую яхту, голландский фрегат, купеческие суда. Погода стояла ясная, но безветренная. Пётр перешёл на фрегат, всматривался в работу экипажа.

Первым потащили фрегат за нос две голландские шлюпки, разворачивая по течению. Едва отошли от пристани, свистнула боцманская дудка — матросы влезли на ванты, разбежались по реям, распустили паруса. Задрав голову, Пётр смотрел минуту-другую, потом не выдержал. Скинул кафтан, бросился к фок-мачте, вскарабкался по вантам на нижний рей, стал работать рядом с матросами. Капитан фрегата Голголсен только таращил глаза и покачивал головой...

Паруса-то распустили, а ветра не было. Полотнища повисли беспомощно, по концам их тянулись обмякшие шкоты — верёвки для управления парусами.

Впереди каравана шла государева яхта, на ней — архангельский помор за лоцмана. Суда плелись еле-еле, их несло течением реки, и управлять было трудно — суда не слушались руля.

Голголсен поёживался, глядя на корму фрегата. То и дело приходилось перекладывать руль, следуя в кильватере за яхтой. У Березовского устья Голголсен решил отстояться на якоре. Вызвал канонира, что-то приказал.

   — В таких случаях, ваше величество, — пояснил он, — надлежит дать сигнал эскадре, чтобы стать на якорь. Мы условились палить из пушек три раза.

Пётр понимающе кивнул, усмехаясь, проговорил:

   — Прошу тебя, мин херц, зови меня попросту шкипером.

Голголсен улыбнулся, покачал головой: так нельзя. Борт фрегата изрыгнул огонь, пахнуло порохом. Раздались три выстрела один за другим.

Когда весь караван отдал якоря в безопасных местах, Голголсен пригласил Петра к обеду.

   — Сие приятно, но прежде я твой фрегат весь обшарю. Даже глядел поверху, — ответил Пётр, принимая приглашение.

Обед пришлось перенести на два часа, но Пётр теперь убедился окончательно: фрегат, слаженный им на Плещеевом озере запрошлым летом, годился только для потехи.

Обедали вдвоём. Гостеприимный Голголсен, как и всякий настоящий капитан, поклонялся Бахусу, и в его лице царь нашёл себе хорошего товарища. Разговаривали о многом, но Пётр жадно выспрашивал о голландских верфях: где, да что и как. Капитан пояснил:

   — Голландия небольшая страна на суше, но великая на море. На наших верфях в Амстердаме, Саардаме, других местах десятки фрегатов и купеческих бригов каждый год поднимают паруса. Наш флот встретишь и в Индии, и в Америке. — Собеседники раскурили трубки, пригубили в очередной раз вино. — Недавно наш храбрый Вильгельм привёл к покорности Англию и занял королевский престол. И всё это потому, что Голландия имеет сильный флот. Наши купцы торгуют по всему миру и дают отличный доход государству.

Несмотря на выпитое вино, Пётр не прерывал собеседника, слушал молча, грыз ногти.

«Хорошо вам, голландцам, с флотом, а нам-то как? С голой задницей? Моря-то нет, разве здесь, в Архангельском?»

— Чтобы иметь такой добрый флот, — продолжал Голголсен, не торопясь, с расстановкой, несколько добродушно, не выказывая перед собеседником своего превосходства, — наши люди многие века воевали с морем. Затем долго-долго строили суда. Сначала неважные, потом добротные.

Голголсен внимательно разглядывал своего гостя. Не каждый день вот так запросто можно беседовать с царской особой. Капитан сразу почувствовал необычность характера царя. Одно безусловно — неравнодушен к морю. Тут они союзники по духу.