«Первый подвиг»

Леонид Пантелеев

ПЕРВЫЙ ПОДВИГ

Полковник Мережанов, командир гвардейской дивизии, кавалер орденов Отечественной войны, Кутузова и Александра Невского, а с недавних пор еще и Герой Советского Союза, в боях под Сандомиром был тяжело ранен и лежал на излечении в Н-ском тыловом госпитале. Я приехал туда, чтобы писать о нем книгу. Полковпик уже выздоравливал, ему разрешено было ходить, и он много и с удовольствием ходил, опираясь на суковатую палку, собирал ягоды и грибы, удил рыбу и даже пробовал играть на бильярде. Со мной он был очень вежлив и предупредителен, но боюсь, чтчэ особенной радости мой приезд ему не доставил. Как и все по-настоящему сильные и мужественные люди, Мережанов был скромен и неразговорчив; пуще смерти не любил он рассказывать о себе, а я с утра до ночи заставлял его говорить именно о себе, о своих подвигах и переживаниях.

Пока он ловил в реке Шар-Йорка окуньков и ершей, я выуживал из него подробности его боевой биографии. Он в лес по грибы - и я за ним. Он сядет отдохнуть в гамаке или в качалке - и я пристраиваюсь рядом.

В конце концов мне удалось собрать очень много материала, и мне казалось, что вся жизнь Мережанова - от детских лет до той минуты, когда он прочел в "Известиях" указ о присвоении ему звания Героя, - уже действительно собрана и лежит у меня в портфеле, в четырех потрепанных и мелко исписанных записных книжках.

Только один факт в его биографии оставался для меня загадочным. У Мережанова было очень хорошее, умное кареглазое русское лицо. Это лицо я бы не побоялся, пожалуй, назвать и красивым, если бы не безобразил его глубокий рубцеватый шрам, след пулевого ранения, тянувшийся через всю левую щеку, от уха до краешка верхней губы. Я знал, что Мережанов был одиннадцать раз ранен, но о том, чго он был ранен в лицо, он никогда мне не рассказывал, и в истории его болезни, с которой я познакомился в кабинете начальника госпиталя, я тоже не нашел никакого упоминания о таком ранении.

Однажды вечером, когда мы сидели с Мережановым в саду -он в гамаке, а я возле него на пенечке, - я, как бы невзначай, между делом, задал ему вопрос:

- Скажите, полковник, я давно хотел спросить: откуда у вас эта царапина на щеке?

- Где? Какая? - спросил он, потрогав щеку, и вдруг нащупал рубец, понял, о чем я спрашиваю, помрачнел и как-то слишком поспешно и даже сердито, не глядя на меня, пробормотал: - Пустяки... Никакого отношения к вашей теме не имеет. Дело далекого прошлого... - И, опершись на палку, он выбрался из гамака и сказал: - Идемте спать. Уже поздно.

Больше я не решался его расспрашивать. Бывает же у всякого такое, о чем неприятно и не хочется говорить.

"Ничего не поделаешь", - решил я. Тем более что через несколько дней я должен был уезжать. И ведь надо же так случиться, что именно в этот день, буквально за две минуты до отъезда, мне посчастливилось узнать тайну этого мережановского шрама.

Вместе со мной уезжали из госпиталя два молодых офицера, фронтовики Брем и Костомаров. Еще с вечера мы попрощались с товарищами и врачами, а утром чуть свет поднялись, уложили вещи и вышли на шоссе, поджидая машину, которая должна была доставить нас на пароходную пристань. Накинув на плечи серую больничную курточку, вышел нас проводить и полковник Мереж а нов.

Солнца еще не было видно, еще лежала роса на траве, но вершины деревьев уже розовели и обещали хороший, ясный и спокойный августовский день.

Машина долго не шла. Мы сложили наши вещи у дороги и сами расположились тут же маленьким лагерем. Мережанов, по обыкновению, молчал; он лежал в стороне, покусывая какой-то цветок или травинку, я тоже молчал, зато молодые попутчики мои были возбуждены, много смеялись и говорили громко и наперебой.

За дорогой, в небольшой рощице, позвякивая колокольчиками, бродило колхозное стадо. Мальчик-пастух, которого я и раньше встречал в окрестностях госпиталя, то и дело высовывал из-за кустов свою белобрысую голову и поглядывал в нашу сторону. Видно было, что ему хочется подойти к нам и заговорить, да не хватает храбрости. Но все-таки он подбирался все ближе и ближе, наконец вышел на дорогу, постоял, посмотрел, сделал еще два-три шага, неловко поздоровался и, не дожидаясь приглашения, сел у края дороги, подогнув под себя босые ноги и положив рядом свой длинный пастушеский кнут. Минуту он сидел молча, разглядывая ордена и медали моих спутников, и не очень внимательно прислушивался к их разговору, потом вдруг тяжело вздохнул, покраснел и сказал:

- Я извиняюсь, товарищи военные... можно вопросик задать?

- Какой вопросик? Можно, - ответили ему.

- В общем... я вот чего хотел, - проговорил он, волнуясь и еще более краснея. - Я уже давно думал, с кем бы мне посоветоваться... Не скажете ли вы мне, товарищи, как бы мне... ну, одним словом, подвиг совершить?

Трудно было удержаться от смеха. Все мы громко и от души расхохотались. А мальчик еще больше смутился, до того, что слезы у него на глазах показались, и сказал:

- Да нет, вы не думайте, я ведь это серьезно.

- А тебе что - так уж обязательно хочется совершить подвиг?

- Ага, - кивнул он. - Обязательно.

- Ну так за чем же дело стало?

- А вот за тем и стало, что никакой возможности нет в моем положении подвиг совершить. Сами подумайте, где ж его тут у нас совершишь? Фронт от нас далеко: километров, я думаю, тыщи две. Полюсов - тоже нет. Хоть бы граница какая-нибудь была - и той нету.

- Глупости, мой дорогой, - сказал лейтенант Брем. - Чтобы совершить подвиг, вовсе не обязательно ездить на фронт или открывать полюс. В любом деле можно проявить и отвагу, и мужество, и принести пользу родине.

- Да, это, конечно, - рассеянно кивнул мальчик. - Это я читал...

Слова лейтенанта его нисколько не утешили. Обо всем этом он уже слыхал небось много раз и от учительницы, и от матери, и в книжках читал... И все это были для него пустые слова. А ему, наверно, и в самом деле до смерти хотелось совершить какой-нибудь громкий и небывалый подвиг.

- Ну что ж, - сказал он, подбирая свой кнут и поднимаясь. - Ладно... Пойду... Простите, коли так, что побеспокоил...

Он постоял, помолчал, почесал в затылке и уже другим голосом, более весело и развязно, сказал:

- Может, тогда хоть папиросочкой угостите? А?

Кто-то из нас, засмеявшись, дал ему папиросу. И прикурить тоже дал. И при этом, конечно, как это всегда бывает, не удержался, чтобы не сказать:

- Маленький такой, а куришь! Ай-яй-яй!..

- Эвона! - сказал мальчик басом, выпуская из ноздрей дым и морщась от крепкого табаку, - Я уж, вы знаете, четвертый год курю.

- Ну и дурак! Нашел чем хвастать. Вредно ведь!

- Ну да! - усмехнулся он. - Это только так говорят, что вредно. А сами небось все к}рите. Военные вообще все курят.

- Да? Ты думаешь? А вот я, представь себе, не курю.

Это сказал Мережанов. Он действительно не курил и даже табачного дыма не выносил.

Мальчик мельком, небрежно посмотрел на его серую курточку и сказал:

- Ну так что ж. Ведь вы же зато не военный.

Опять мы расхохотатись. Пришлось объяснить мальчику, кто такой Мережанов. Но оказалось, что он лучше нас знает, кто такой Мережанов.

- Нет, верно? - воскликнул он, и заблестевшие глаза его так и впились в полковника. - Это вы?

- Я, - с улыбкой отвечал Мережанов.

- Это вы прошлый год на бочках через Днепр переплыли? Помните?

- Ну как же, помню немножко, - сказал Мережанов.

- А под Житомиром это вы два батальона немецкой пехоты окружили?

- Э, брат, да ты, я вижу, какой-то вроде колдуна.

Все-то ты знаешь. Ничего от тебя не скроешь. Ну тебя! - махнул рукой полковник.

Мальчик опять присел на корточки и во все глаза смотрел на знаменитого человека, о котором он небось и в газетах читал, и по радио слушал.

- А почему же вы не курите, товарищ Мережанов? - спросил он.

- Почему не курю? Не хочу, потому и не курю.

- И раньше никогда не курили?

Полковник не сразу ответил. Мне показалось, что лицо его помрачнело. Внезапно он сел, как будто собираясь рассказывать что-то, посмотрел на мальчича и спросил:

- Тебе сколько лет?

- Одиннадцать!

- Ну да, правильно, - сказал Мережанов. - И я тоже начал дымить приблизительно в этом возрасте. И дымил, представь себе, как паровоз, двадцать три года подряд.

- А потом?

- А потом взял и бросил.

- Доктор небось велел?