«Пакет»

Алексей (Леонид) Пантелеев

(Алексей Иванович Пантелеев)

ПАКЕТ

Нет, дорогие товарищи, героического момента в моей жизни я не припомню. Жизнь моя довольно обыкновенная, серая.

В детстве я был пастухом и сторожил заграничных овечек у помещика Ландышева. Потом я работал в городе Николаеве плотницкую работу. Потом меня взяли во флот. Потом революция. Потом воевал, конечно. Потом учили меня читать и писать. Потом - арифметику делать.

А теперь я заведую животноводческим совхозом имени Буденного. А почему я заведую животноводческим совхозом имени Буденного - я расскажу после.

Сейчас я хочу рассказать совсем небольшой, пустяковый случай, как я однажды на фронте засыпался.

Было это в гражданскую войну. Состоял я в бойцах буденновской конной армии при особом отряде товарища Заварухина. Было мне в ту пору совсем пустяки: двадцать четыре года.

Стояли мы с нашей дивизией в небольшом селе Тыри.

Дело было у нас плоховато: слева Шкуро теснит, справа Мамонтов, а спереду генерал Улагай напирает.

Отступали.

Помню, я два дня не спал. Помню, еле ходил. Мозоли натер на левой ноге. В ту пору у меня еще обе ноги при себе были.

Ну, помню, сел я у ворот на схсуссчку и с левой ноги сапог сымаго. Тяну я сапог и думаю:

"Ой, - думаю, - как я теперь ходить буду? Ведь вот дура, какие пузыри натер!"

И только я это подумал и снял сапог - из нашего штаба посыльный.

- Трофимов! - кричит. - Живее! До штаба! Товарищ Заварухин требует.

- Есть, - говорю. - Тьфу!

Подцепил я сапог и портянки и на одной ноге - в штаб.

"Что, - думаю, - за черт? У человека ноги отнимаются, а тут бегай, как маленький!"

- Да! - говорю. - Здорово, комиссар. Зачем звали?

Заварухин сидит на подоконнике и считает на гимнастерке пуговицы. Он всегда пуговицы считал. Нервный был. Из донецких шахтеров.

- Садись, - говорит, - Трофимов, на стул.

- Есть, - говорю.

И сел. Сапог и портянки держу на коленях. А он с подоконника встал, пуговицу потрогал и говорит:

- Вот, - говорит, - Трофимов... Есть у меня к тебе зеликое дело. Дай мне, пожалуйста, слово, что умрешь, если нужно, во имя революции.

Встал я со стула. Зажмурился. Портянки бросил.

- Есть, - говорю. - Умру.

- Одевайся! - говорит.

Обулся я живо. Мозоли в сапог запихал. Подтянул голенище. Каблуком прихлопнул.

- Ох! - говорю. - Так точно. Слушаю.

- Вот, - говорит. И вынимает он из ящика пакет.

Огромный бумажный конверт с двумя сургучовыми печатями. - Вот, говорит, - получай! Бери коня и скачи до Луганска, в штаб Конной армии. Передашь сей пакет лично товарищу Буденному.

- Есть, - говорю. - Передам. Лично.

- Ты знай, Трофимов, - говорит товарищ Заварухии - что дело у нас невеселое, гиблое дело... Слева Шкуро теснит, справа Мамонтов, а сперсду Улагай напирает. Опасное твое поручение. На верную смерть я тебя посылаю.

- Что ж,-говорю. - Есть такое дело! Заметано...

- Возможно, - говорит, - что хватит тебя белогвардейская пуля, а то и живого возьмут. Так ты смотри, - ведь в пакете тут важнейшие оперативные сводки.

- Есть, - говорю. - Не отдам пакета. Сгорю вместе с ним.

- Уничтожь, - говорит, - его в крайнем случае.

А если Луганска достигнешь, то вот в коротких словах содержание сводок: слева Шкуро теснит, справа Мамонтов, а спереди Улагай наступает. Требуется ударить последнего в тыл и любой ценой удержать центр, дабы не соединились разрозненные казачьи части. В нашей дивизии бойцов столько-то и столько-то. У противника вдвое больше. Без экстренной помощи - гибель.

- Понятно, - говорю. - Гибель. Давай-ка пакет, товарищ...

Взял я пакет, потрогал, пощупал, рубашку расстегнул и сунул его за пазуху, под ремень.

- Прощай, комиссар!

- Прощай, - говорит, - Трофимов. Живой возвращайся.

Выбежал я на крыльцо. Зажмурился. Каблуком стукнул.

"Ой! -думаю. -Только бы меня мозоль не подвела, дьявол!"

Бегу на выгон. Там наши кони гуляют, головы свесили, кашку жуют.

Выбрал я самого лучшего коня - Негра. Чудесный был конь, австрийскопленный. Поправил седло я, вскочил, согнулся, дал каблуком в брюхо и полетел.

Несется мой Негр, как леший.

Несемся мы по шоссе под липками, липки шумят, в ушах жужжит. Что ни минута - верста, а Негр мгп только смеется, фырчит, головой трясет... Лихо!

Вот мое г деревянный простукали...

Вот в погорелую деревню свернули...

Вот лесом скачем...

Темно. Сыро. Я поминутно голову поднимаю, солнце ищу: по солнцу дорогу узнать легче. Голову подниму - ветки в лицо стегают. Снова сгибаюсь и снова дышу в самую гриву Негра.

Вдруг, понимаете, лес кончается. И вижу: течет река.

Какая река? Что за черт?! Неожиданно.

Скачу по берегу вправо. Мост ищу. Нету. Вертаюсь, скачу налево. Нету.

Река широкая, темная, - после узнал, что это река Донец.

- Фу, - говорю, - несчастье какое! Ну, Негр, ныряй в воду.

Спускаюсь тихонько с обрыва и направляю конягу к воде. Коняга подходит к воде.

- Но! - говорю. И пришпорил слегка. И поводьями дернул.

Не двинулся Негр.

- Но! - говорю. - Дурашка! Воды испугался?

Стоит и боками шевелит. И уши тоже шевелятся.

- Да ну же, - говорю, - в самом деле!..

Обозлился я тут, дурак. Как ударил в бока, свистанул:

- А ну скачи!..

Подскочил Негр. И ринулся прямо в воду. Прямо в самую глубину.

Уж не знаю, как я успел стремена скинуть, только вынырнул я и вижу: один я плыву по реке. А рядом, в двух саженях, круги колыхаются и белые пузыри булькают.

Ох, пожалел я лошадь!..

Минут пятнадцать все плавал вокруг этого места.

Все ждал, что вот-вот вынырнет Негр. Но не вынырнул Негр. Утонул.

Захлюпал я тут, как маленький, и поплыл на тот берег.

Вылез. Течет с меня, как с утопленника. Шапку в воде потерял. Сапоги распухли. В мягких таких сапогах и идти легко.

Пошел. Нду по тропиночке. Солнце мне левую щеку греет, - значит, Луганск правее - где нос. Иду по направлению носа. Между прочим, все больше и больше обсыхаю. И сапоги обсыхают. Все меньше и меньше становятся сапоги. Ногу начинают жать...

Вдруг откуда-то человек. Не военный. Вольный.

В мужицкой одежде. Страшный какой-то.

- Здорово, - говорит, - пан солдат!

И смеется.

Я говорю:

- Чего, - говорю, - смеешься?

Я испугался немножко. Все-таки не в деревне гуляю на масленице. На фронте ведь.

А он говорит:

- Я смеюсь с того, пан солдат, что вы очень ласковые.

- Как то есгь, - говорю, - ласковые? Ты кто?

- Я, - говорит, - был человеком, а теперь я - бездомная собака. Вы не смотрите, что у меня хвоста нег, я все-таки собака...

- А ну тебя, - говорю. - Выражайся точнее.

Смеется бродяга.

- Вы, - говорит, - у меня жену убили, а я сейчас вашего часового камнем пристукнул.

Я говорю:

- Как часового?

И сразу - за браунинг. А он за горло себя схватил, рубаху на себе разорвал и как заорет:

- Стреляй, стреляй, мамонтов сын!..

Я тут и понял. Фуражки на мне нет, звезды не видно, - вот человек и подумал, что я бслобандит, сволочь, мамонтовский казак.

- Кто, - говорю, - у тебя жену убил! Отвечай!..

- Вы, - отвечает. - Вы, добрые паны. И домик вы мой сожгли. И Нинку, старушку мою, штыком закололи.

Спасибочки вам...

И на колени вдруг встал. И заплакал.

"Фу! - думаю. - На сумасшедшего нарвался. Что с ним поделаешь?"

- Встань, - говорю, - бедный человек. Иди! Ошибаешься ты: не белый я, а самый настоящий красный.

Встал он и смотрит. Такими глазами смотрит, что век не забуду. Большие, печальные, как и действительно у собаки.

- Иди, - говорю, - пожалуйста.

А он смотрит.