«Часы»

Алексей (Леонид) Пантелеев

ЧАСЫ

С Петькой Валетом случай вышел. Гулял Петька раз по базару и разные мысли думал. И было Петьке обидно и грустно: есть хотелось и не было денег даже колбасных обрезков купить. И негде было достать. А есть хотелось ужасно. Попробовал Петька гирю украсть. Но гирю украсть ему не позволили. Гирей стукнули Петьку слегка по затылку. Пошел Петька дальше. Попробовал кадку украсть. И с кадкой попался. Кадку оставил и дальше пошел.

И вдруг видит бабу. Толстая баба стоит на углу и торгует пампушками. И пампушки в ее решете-румяные, пышные, дым от пампушек идет.

Задрожал Петька и подошел ближе. И ничего особенного не сделал, только взял пампушку, понюхал и положил в карман. И даже обидного ничего не сказал той бабе, а повернулся и тихо, спокойно пошел прочь.

А баба за ним. Баба шуметь стала и хвататься за Петькины плечи. Баба кричать стала:

- Вор! Отдай пампушку!

- Какую пампушку? - спросил Петька и дальше пошел.

Но тут уж толпа поднаперла. Кто-то Петьку за глотку схватил, кто-то коленкой сзади ударил, повалили, намяли бока. И огромной толпой потащили Петюшку в милицию. В базарный пикет.

Притащили к начальнику:

- Так, мол, и так. Познакомьтесь: вор малолетний.

Пампушку украл.

Начальнику некогда было. Начальник знакомиться с Петькой не стал, велел посадить Петьку в камеру.

Сунули Петьку в камеру: сиди!

Сидит Петька в камере на грязной, замызганной лавке, сидит не шелохнется и в окно глядит. А на окне решетка. А за решеткой небо. Ясное такое небо, чистое, голубое, словно воротник у матроса.

Смотрит Петька на небо, и горькие мысли лезут ему в башку. Невеселые мысли.

"Ой, - думает Петька, - жисть ты моя, жистянка.

Опять я, бродяга, засыпался. Нехорошо засыпался.

С пампушкой".

Невеселые мысли. Разве весело, когда человек с позапрошлого дня хлеб"а не нюхал? А за решеткой охмуряться приятно? Небом любоваться интересно? Было бы за дело, а то - тьфу! - пампушка какая-то.

Ну, ясно, расстроился Петька. Глаза зажмурил, решил судьбы дожидаться. Только решил он судьбы дожидаться-слышит стук. Громкие такие удары. И не в дверь, а в стенку, в деревянную переборку.

Встал Петька. Глаза разожмурил, прислушался.

Определенно кто-то кулаком переборку ломает.

Подошел Петька к стене, заглянул в щель. Видит Петька -стены каменные, лавка, окно с решеткой.

Окурки на полу. А человечьих следов не видно. Пусто.

Никак невозможно понять, откуда идет этот стук.

"Что, - думает Петька, - за дьявол стучит? Гвозди заколачивают, что ли? Или давят клопов?.."

Подумал это и слышит голос. Бас. Мутным этаким басом кричит из угла человек:

- Пом-могите! Мам-мочки!

Кинулся Петька в угол, к печке. У печки щель. Видит Петька - тыркается в щель нос. Под носом шевелится ус. И черный косоватый глаз печально смотрит на Петьку.

- Мам-мочки! - мычит бас. - Голуби драгоценные.

Отпустите меня за-ради бога.

А глаз, как таракан, бегает в щелке.

"Что, - думает Петька, - за чудик такой! То ли псих, то ли пьяный? Ну факт, что пьяный - вон ведь как разит... Фу!.."

А разит действительно здорово. Течет по камере дух, не поймешь, самогонный ли, водочный ли, но здорово крепкий.

- Мам-мочки! - гудит пьяный. - Мамочки!

А Петька стоит, смотрит, и совсем неохота ему с пьяным в разговоры вступать. Другой раз непременно бы связался, а тут - скучно. Сказал только:

- Чего орешь?

- Отпусти, голубь, - говорит пьяный. - Отпусти, ненаглядный!

Вдруг как взвизгнет:

- Ваше благородие! Господин товарищ! Отпустите вы меня. Меня детки ждут!

Смешно Петьке.

- Дурак, - говорит. - Как я тебя могу отпустить, когда я такой же арестант, как и не ты? Где в тебе разум?

И вдруг видит Петька: просовывает пьяный сквозь щель ладонь, а на бородавчатой его ладошке лежат часы. Золотые часы. Чистокровные. С цепкой. С разными штучками и подвесными брелоками.

Выворачивает пьяный свой косоватый глаз и говорит шепотом:

- Товарищ начальник! Отпустите меня, я вам часики подарю. Глядите, какие славные часики... Тикают..

А часики, верно: тик-так, тик-так.

И сердце у Петьки: тик-так, тик-так.

Схватил Петька часы и - в угол, к окну. От радости дух захватило, кровь в головешку ударила.

А пьяный рукой замахал. И вдруг орать начал.

Как заорет:

- Кар-раул!

Как затопает, заблажит:

- Караул! Ограбили! Ограбили!

Испугался Петька, забегал. И кровь у Петьки обратно к ногам побежала. И пальцы быстро-быстро цепочку теребят, а на цепочке разные штучки болтаются и подвесные, и брелочки бренчат. Слоники разные, собачки, подковки и между всем - зеленый камень-самоцвет в виде груши.

Отцепил Петьку цепку со всем барахлом, сует пьяному.

- На! - говорит. - На! Возьми, пожалуйста!

А пьяному память вином отшибло. Он уж забыл про часы - цепочку берет.

- Спасибо, - говорит, - спасибо, голубь драгоценный.

И тянется через щель Петьку погладить. И губы выпячивает через щель. Чмокает, как поросенок:

- Мамоч-чки!

А Петька опять у окна. И кровь снова бежит в головешку. Шумит голова.

"Эх-думает Петька, - подвезло."

Разжал он КУЛЗК, поглядел на часики. За решеткой на ясное небо солнце вышло. Засияли часики в Петькиной руке. Дохнул он на них - помутнело золото. Рваным рукавом потер - снова сияют. И Петька сияет.

"Верно, - думает, - говорят умные люди: нет худа без добра. Ведь этакую штучку заимел. За такую штучку любой маклак полета монет отвалит. Да что полета... Больше!.."

Закружилась у Петьки башка. Замечтался Петька.

"Куплю я, - думает, - перво-наперво булку. Огромлдную булку. Сала куплю. Буду булку салом заедать, а запивать буду какавом. Потом колбасы куплю цельное колечко. Папирос наилучших куплю. Из одежи чегонибудь... Клеш, френчик. Майку полосатую... Штиблеты.

Э, да чего там мечтать, теперь бы отгавкаться только, а там..."

Действительно, все хорошо, одно только нехорошо - сидит Петька. Сидит Петька в камере, как мышь в банке: на окне решетка, на дверях замок. И счастье в руках, а не вырвешься. Крепко припаян парнишка.

"Ну, - думает Петька, - все равно. Наплевать. Просижу как-нибудь до вечера... Не помру. А вечером - базар отторгует - выпустят".

Вечером-то выпустят, знает Петька, - не впервой.

Было дело. Только до вечера еще ух сколько ждать!

Еще солнце по небу гуляет, разгуливает.

Поглядел он в последний раз на часики и спрятал их в драный карман. Карман узелком завязал для верности, сердце успокоил.

А за переборкой окончились крики и стуки, щелкнул замок, и не успел Петька глазом моргнуть - отворяется в его камеру дверь, входит толстенький, черненький такой, кучерявый милиционер и говорит:

- А ну, выметайся, шпана!

Ужасно обрадовался Петька. Испугался даже. Вскочил, подтянул портчонки и быстро вышел из камеры.

Кучерявый за ним.

- Шагай, - говорит, - шпана, до начальника.

- Ладно...

Идет Петька к начальнику. Сидит начальник за зеленым столом, держит бумажку в руках и бумажкой играет. Гимнастерка на нем расстегнута, шея красная, и от шеи пар идет. Курит начальник и дым в потолок п}екает кольчиками.

- Здорово, - говорит, - маленький вор.

- Здорово, - отвечает Петька.

Смирный такой стоит. Скромный. Улыбается и безвредно на начальника смотрит. А начальник кольчики пускает и в бумажку поглядывает.

- Скажи, - говорит, - гражданин хороший, какого ты года рождения?

- Года рождения не знаю, - отвечает Петька, - а годов мне одиннадцать.

- Ну, а который, скажи, пожалуйста, раз ты у меня в пикете гостишь? Седьмой, кажись?

- Нет, - отвечает Петька. - Кажись, пятый только.

- А не врешь?

- Может, и вру... Не знаю. Вам видней.

Спорить не хочет Петька. С начальником спорить- гиблое дело. Седьмой так седьмой. Черт с ним.

"Волынки, - думает, - меньше, если не спорить. Отпустит скорей".