«Люди и судьбы»

Люди и судьбы

Их везли в товарном вагоне, битком набитом пленными, как скот. Они могли только стоять. Если кто-то падал, то уже не поднимался: пространство над ним смыкалось, и тот, кто еще час назад считался человеком, превращался в подставку. Только через три дня вагон открыли, трупы заставили вынести тем же пленным, и в первый раз за трое суток дали поесть - соленой селедки. Голодные, изможденные люди, не думая о том, что эта еда погубит их всех, накинулись на рыбу. Ивану тоже достался хвост селедки. Голодный желудок свело как судорогой. Единственная мысль: «Только бы не упасть», - сверлила мозг.

Через час начала мучить жажда. Вернее, она мучила все это время, но после селедки рефлекс на выживание атрофировался, нутро горело, язык стал каменным и не ворочался. Тогда кто-то в вагоне предложил помочиться ему прямо в рот. Казалось, что потом и умирать легче будет. В помутненном сознании билась мысль: пить. Иван потерял счет времени.

Сколько их везли - несколько дней или неделю - он не знал. После селедки в вагоне стало посвободнее - на очередной остановке трупы вновь вынесли, и теперь по очереди можно было даже сидеть. Им в вагон подали какие-то помои -отварные картофельные очистки. Они жменями брали их из ведра - кому досталось, и пытались есть. На какой-то по счету день вагон открыли, кто мог передвигаться - вышел сам. Тех, кто не мог, подгоняли прикладами. А тех, кому уже было все безразлично, скинули в кучу и оставили умирать.

Ивану исполнилось только двадцать пять лет, и он, благодаря молодости и крестьянской жизнестойкости, шатаясь, вылез из вагона. Мелькнула даже мысль, что ад закончился: светило солнце, зеленая кровля деревьев переливалась чистотой и свежестью, а на земле блестели лужи воды. Он жадно припал к земле, пытаясь выпить хоть глоточек. Кто способен был стоять на ногах, поступили также, но к ним подбежали немцы, послышалась команда:

- Шнель! Шнель!

Их долго вели, подгоняя прикладами. Когда начало темнеть и проходили какой-то населенный пункт, в толпу иногда летел кусок хлеба или картофелина. Слышалась украинская речь.

-Значит, мы еще у себя дома и сердобольные земляки пытаются помочь, - мелькнула мысль. - Если бы были силы, можно было бы попробовать бежать. Но сил не было.

Ночью они подошли к лагерю, в несколько рядов обтянутому колючей проволокой. Их загнали, как скот, и железные ворота закрылись. Изможденные люди попадали прямо в пыль, радуясь этой первой возможности лечь.

Короткая летняя ночь промелькнула незаметно. Только успели забыться тяжелым коротким сном, как снова резкая команда:

-Русишь, арбайтен, - дали лопаты, они должны были копать яму для мертвых.

Рядом с Иваном копал мужчина среднего роста. Он тяжело дышал, старался беречь силы - тех, кто не мог работать, добивали прикладами. Мужчина обратил внимание на Ивана, шепотом спросил:

- 

Откуда будешь? – и тут же добавил: - Я - из Киева.

Все столько времени двигались безликой

массой, что соскучились по родной человеческой речи.

- 

А я с Кубани, -одними губами прошептал Иван.

- 

Так мы почти земляки.

Собрата по несчастью звали Петром. Оказывается, они вместе, еще под Киевом, попали в окружение.

- 

Ты держись поближе ко мне, - обратился Петро к Ивану. - Вдвоем легче

выжить.

Он кивнул и продолжал работу. Когда закончили копать, Петро незаметно подошел:

- 

Як стемние, приходь. Погутарить надо.

Днем им принесли какую-то похлебку. Есть ее было невозможно: вонючая смесь из гнилой картошки и отрубей. Но нужно как-то выживать, и Иван заставил себя проглотить две жмени. Поставили и бочку с водой.