«Поднятые по тревоге»

По вооружению наш стрелковый корпус в целом находился в несколько лучшем положении, чем механизированные и авиационные соединения округа В танковых частях, например, накануне войны шла замена устаревших машин на вполне современные KB и Т-34. Авиационные дивизии тоже получали самолеты новых типов, хотя в основе своей имели на вооружении самолеты, уступавшие гитлеровским и по скорости и по маневренности. В стрелковых частях такой основательной замены вооружения не производилось. Стрелки и артиллеристы хорошо знали свое оружие, привыкли к нему, верили в его силу.

Первое знакомство с командным составом корпуса и с политическими работниками произвело на меня благоприятное впечатление.

Моим ближайшим помощником был начальник штаба генерал-майор Рогозный, человек с большим опытом, спокойный и уравновешенный, пунктуальный до мелочей.

Начальника отдела политической пропаганды полкового комиссара Быстрова я знал еще с 1925 года. Мы с ним вместе служили в Даурии. Быстров командовал тогда кавалерийским взводом. Мне было приятно встретить старого товарища, умного, энергичного, с которым всегда можно было посоветоваться. Быстров пользовался в корпусе огромным авторитетом, он часто бывал в частях, знал по фамилиям и именам сотни людей, умел по душам поговорить с солдатами. Главное же - он обладал большими организаторскими способностями, сильной волей и смелостью.

Обязанности командующего артиллерией корпуса выполнял полковник Стрелков, старый артиллерист, служивший еще в царской армии. Он был немного глуховат и, разговаривая, обычно прикладывал к уху согнутую ладонь левой руки. Дело свое полковник Стрелков знал отлично и любил самозабвенно.

Из комдивов наибольшим опытом обладал генерал-майор Г. И. Шерстюк, командовавший 45-й стрелковой дивизией. Бывший офицер старой царской армии, он, несмотря на пожилой возраст, выделялся безупречной строевой выправкой, был нетороплив, тактичен в обращении с подчиненными, но тверд, когда нужно добиваться выполнения решений.

62-й стрелковой дивизией командовал полковник М. П. Тимошенко. Он принадлежал к молодому поколению командиров, выращенных и воспитанных партией. Это был очень способный, растущий офицер с широким тактическим кругозором.

Командир 87-й стрелковой дивизии генерал-майор Ф. Ф. Алябушев принял соединение только в апреле. Он имел неплохую теоретическую подготовку и опыт войны с белофиннами, но ему требовалось время, чтобы ознакомиться с полками и полностью войти в курс дела.

Почти все эти и другие старшие командиры обладали определенным боевым опытом, который позволял им в основном правильно представить себе характер будущей войны, ее трудности. Тогда это было особенно необходимо, так как среди бойцов и молодых командиров имели место настроения самоуспокоенности. Многие считали, что наша армия легко сумеет одержать победу над любым противником, что солдаты армий капиталистических государств, в том числе и фашистской Германии, не будут активно сражаться против советских войск. Недооценивались боевой опыт германской армии, ее техническая оснащенность.

Мы, старшие командиры и политработники, к сожалению, не придавали таким настроениям должного значения. А ведь многие из нас участвовали в гражданской войне, в боях с японскими империалистами на реке Халхин-Гол и с белофиннами, а значит, хорошо знали, что победа над сильным, технически оснащенным противником не дается без полного напряжения всех моральных и физических сил, что нельзя умалять влияние идеологической обработки солдат армий капиталистических государств.

Надо признать, что недооценка гитлеровской военной машины в первых боях нанесла нам большой вред. То, что враг оказался значительно сильнее, чем его представляли, для некоторых командиров явилось неожиданностью.

Пока я объезжал части и подразделения корпуса, напряжение на границе нарастало. Пограничники докладывали, что гитлеровцы все более наглеют:

- Раньше, когда наши командиры появлялись на границе, немецкие часовые становились в положение "смирно" и отдавали честь. А теперь посмотрите сами...

В справедливости их слов легко было убедиться. При виде нас фашистские солдаты демонстративно поворачивались спиной.

- Похоже на то, что наши отношения с "добрыми" соседями начинают портиться, - задумчиво говорили командиры.

Между тем продолжавшие поступать официальные сообщения утверждали, что опасаться фашистской агрессии в ближайшее время не приходится, так как Германия неуклонно соблюдает условия пакта о ненападении. Нам по-прежнему предписывалось все, связанное с укреплением новой государственной границы, проводить с большой осторожностью, чтобы не дать Германии ни малейшего повода для провокации.

14 июня в газетах было опубликовано сообщение ТАСС, в котором сосредоточение немецких войск у наших границ объяснялось причинами, не имевшими ничего общего с советско-германскими отношениями. В сообщении указывалось, что "по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы".

Это выглядело очень убедительно, хотя и шло вразрез с тем, что мы наблюдали, находясь в приграничном районе. Но через несколько дней мы получили сведения, которые в корне противоречили сообщению ТАСС.

Вечером 18 июня мне позвонил начальник пограничного отряда.

- Товарищ полковник, - взволнованно доложил он, - только что на нашу сторону перешел немецкий солдат. Он сообщает очень важные данные. Не знаю, можно ли ему верить, но то, что он говорит, очень и очень важно...

- Ждите меня, - ответил я и немедленно выехал к пограничникам.

Пройдя в кабинет начальника отряда, я попросил, чтобы привели немца. Тот вошел и, привычно вытянувшись, застыл у двери.

С минуту, я рассматривал его, первого гитлеровского солдата, которого видел так близко и с которым мне предстояло разговаривать. Это был молодой, высокий, довольно нескладный парень в кургузом, мышиного цвета мундирчике с тусклыми оловянными пуговицами. На ногах у него тяжелые запыленные сапоги с широкими голенищами. Из-под пилотки выбивался клок светлых волос. Немец смотрел на меня настороженно, выжидающе. Кисти его больших красных рук чуть заметно дрожали. Я разрешил ему сесть. Он опустился на табурет, поставленный посередине комнаты, и снова выжидательно уставился на меня своими бесцветными глазами.

- Спросите его, почему он перешел к нам, - обратился я к переводчику.

Немец ждал этого вопроса и ответил не задумываясь, с готовностью. В пьяном виде он ударил офицера. Ему грозил расстрел. Вот он и решил перебежать границу. Он всегда сочувствовал русским, а его отец был коммунистам. Это последнее обстоятельство немец особенно подчеркивал.

- Мне будет сохранена жизнь? - спросил он.

- Разумеется. Но почему вы сомневаетесь в этом?

- Скоро начнется война, и немецкая армия будет противником русской.

Фельдфебель повторил мне то, что уже сообщил начальнику погранотряда: в четыре часа утра 22 июня гитлеровские войска перейдут в наступление на всем протяжении советско-германской границы.

- Можете не беспокоиться. Мы не расстреливаем пленных, а тем более добровольно сдавшихся нам, - успокоил я немца.

Сообщение было чрезвычайным, но меня обуревали сомнения. "Можно ли ему верить?" - думал я так же, как час назад думал начальник погранотряда. Очень уж невероятным казалось сообщение гитлеровского солдата, да и личность его не внушала особого доверия. А если он говорит правду? Да и какой смысл ему врать, называя точную дату и даже час начала войны?

Заметив, что я отнесся к его сообщению с недоверием, немец поднялся и убежденно, с некоторой торжественностью заявил:

- Господин полковник, в пять часов утра двадцать второго июня вы меня можете расстрелять, если окажется, что я обманул вас.

Вернувшись в штаб корпуса, я позвонил командующему 5-й армией генерал-майору танковых войск М. И. Потапову и сообщил о полученных сведениях.

- Не нужно верить провокациям! - загудел в трубке спокойный, уверенный басок генерала. - Мало ли что может наболтать немец со страху за свою шкуру.

Верно, все это походило на провокацию, но на душе было неспокойно. Я доложил генералу Потапову, что, по-моему, следует все же предпринять кое-какие меры. Попросил разрешения по два стрелковых полка 45-й и 62-й дивизий, не занятых на строительстве укреплений, вывести из лагерей в леса поближе к границе, а артиллерийские полки вызвать с полигона. Генерал Потапов ответил сердито:

- Напрасно бьете тревогу.

Обосновывая свою просьбу, я сослался на возможность использовать эти полки для работы в предполье и сократить таким образом сроки окончания строительства оборонительных сооружений.

- Опасаться же, что это может вызвать недовольство немцев, нет оснований, - говорил я. - Войска будут находиться в восьми километрах от границы, в густом лесу.

Командарм, подумав, согласился.