«Деревенские сказки»

Как Ванятка рыбу ловил

В одной деревеньке жила вдовая Анисья со своим сыном Ваняткой. Отца-то у них германцы убили на второй год войны, лежит похоронка в сером конверте в буфете за чайничком. Глаза от неё отводит Ванятка.

Бедно живут, едят надоевшие постные щи, да картошку варёную. Ванятка жерлицы на Волге ставит, попадется карась или ёрш – ушицей побалуются.

Встал утром раненько Ванятка, набросил старый батькин пиджак, и на Волгу побежал жерлицы проверять, которые вечером поставил. Подтянул леску из конского волоса, а там сом попался! Обрадовался Ванятка, рыбину рассматривает. Большой сом, глаза умные, человеческие.

– Ванятка, а Ванятка!

Оглядывается Ваня, понять не может кто его зовёт.

– Экий ты глупый, сюда смотри!

Девка из воды выглядывает. Голову высунула, рукой машет. Красивая девка, глаза зелёные, не видел её раньше Ванятка.

– А ты кто? Я тебя не видел никогда.

– Отдай мне сома, Ваня.

– Хитрая! Мамка пожарит или уху сварит, я у неё один кормилец остался.

– А если я тебе за него сахару дам?

Даже рот открыл Ванятка. Сахар пропал из лавки уже давно, да и купить его не на что, если вдруг бы сахар и появился у лавочника Ульяна Петровича.

– Нет у тебя сахара.

Девка засмеялась заливисто:

– Это верно! Отдай мне сома просто так, это мой любимый сом! – а сама смеётся, зубы белые скалит.

Почесал маковку Ваня и сказал мрачно:

– Забирай.

Девка свистнула, сом подпрыгнул на Ваниных руках и сиганул в воду. Подплыл к красавице, ластится, как кошка.

– А ты чего из воды не выходишь?

– А вот ты уйдешь, тогда и выйду, – опять смеётся девка.

Засобирался парнишка домой, рукой махнул и пошёл в деревню.

– Погоди, Ванятка! В сенях мешок гороховой муки у вас лежит, забыла про него мамка-то. Иди, дома тебя заждались!

Ваня бежал домой и думал, что наврала девка про муку, откуда ей там быть? А было бы здорово поесть горохового киселя!

Дома Анисья удивленно смотрела на большой куль с гороховой мукой, найденный в сенцах, и мешочек твердого, как камень, сахару.

– Откель взялось такое богатство? Не лавочник ли удружил, дай ему бог здоровья?

Пили чай с сахаром вприкуску, наевшись киселя. Мамка радостная и раскрасневшаяся благодарила Ульяна Петровича, а Ванятка про девку помалкивал. А то придумает мамка невесть что, на речку не пустит. А девка эта племянница дяди Прохора из Питера, Яшка дружок сам видел, как она на тройке приехала с сундуком всякого добра, лопни глаза, если вру!

С тех пор жерлицы у Ванятки пустыми не бывали. У других – когда как, а Ванятка всегда с уловом.

Неразменный рубль

Если бы Ваньку и Яшку спросили где находится рай, то они ответили бы, что в лавке Ульяна Петровича. Какие сказочные богатства там хранились! На полу стояли мешки с сахаром, крупой, мукой, бочки с селёдкой. На полках ящики с пряниками, орехами, банки с леденцами, целые связки кренделей, свежий пеклеванный хлеб с изюмом – любимое лакомство Вани.

Раз Яшка Сапог и Ванятка заметили, что соседская курица яйцо снесла под чужим амбаром, вытащили яйцо и обменяли у Ульяна Петровича на стакан семечек.

Устроились удобно на траве, щёлкали семечки и болтали.

– Я слышал, как Санька Нытик рассказывал, что Ульян Петрович у чёрта неразменный рубль выторговал, потому он такой богатый, – сказал Яшка, плюясь шелухой.

– А что за рубль?

– Ну, это такой рубль, который завсегда у тебя остаётся. Хочешь купить кренделей, отдаёшь неразменный рубль, а он опять целенький в кармане!

– Вот бы нам с тобой такой рубль заиметь! – размечтался Ванятка.

– Да… Я бы сапоги с подковами купил.

– А я бы… я бы ружье. Здорово было бы!

– Не так просто его заиметь. Слушай, что Санька говорил…

Открыл Ульян Петрович лавку в селе. Товару закупил много, а торговал плохо. Кто-то подсказал ему как разбогатеть можно, получив неразменный рубль. В ночь на Рождество надо встать на перекрёстке и продавать чёрную кошку. Придёт нечистый и будет торговаться, просить нужно только рубль, он и будет неразменным.

Изловил лавочник чёрную без пятен кошку, и в Рождественскую ночь пошёл на перекрёсток, одна дорога которого на кладбище вела. Встал на перекрёстке, кошку придавил, чтобы она замяукала, глаза зажмурил и ждёт, сам от страха трясётся.

Вдруг слышит, как рядом нечистый копытами цокает. Сердце у Ульяна в пятки ушло, сбежать бы рад, да словно к земле прирос.

– Продаёшь кошку? – захихикала нечистая сила.

– Продаю, – мямлит Ульян.

– Сколько просишь?

– Всего-то? Я даю тебе сто. Отдай кошку – и по рукам.

– Нет, мне рубль нужен, – упорствует Ульян.

И так и эдак склоняет его нечистый продать кошку не за рубль, уже мешок денег предлагает…Но Ульян-то знает, что больше рубля нельзя брать, и на своём стоит. Нечистый, слышь, вьётся вокруг, хвостом задевает, в ухо хрюкает. Где-то в лесу волки завыли, совы заухали. Ульян чуть штаны не обмочил.

Вдоволь помучив лавочника, нечистый согласился обменять рубль на кошку. Получил Ульян Петрович монету и поспешил домой, а то вдруг передумает нечистый.

На вид рубль оказался обычным, как и все серебряные рубли. Лавочник решил проверить силу монеты, позвал жену в лавку:

– Обслужи-ка ты меня, Ефросинья, будто перед тобой сам генерал! – И рубль достаёт.

– Ты спятил что ли, Ульян? Сам у себя товар покупать будешь?

– Делай что говорю. Взвесь мне фунт кренделей, два фунта пряников и ландрину фунт.

Расплатился неразменным рублём, сунул трясучую руку в карман, а рублик снова там. На радостях вышел на улицу и стал раздавать пряники и конфеты мужикам и бабам, возвращавшимся со всенощной службы.

Зажил хорошо, двухэтажный дом с лавкой построил в хорошем месте. Стал солидным, раздался вширь, завёл работника, чтобы за скотиной ходил.

– Как думаешь, Яша, а у Ульян Петровича ещё есть этот рубль? – спросил Ваня.

– Санька Нытик говорил, что потерял его лавочник. Весной решил путь срезать и провалился под лёд, хорошо, что бакенщик увидел, спас его. А рубль утонул. Ульян его за пазухой в кошеле носил, хвать – а нет кошеля.

– Давай поныряем, вдруг найдём?

– Да где там… Нам с тобой хотя бы самый обычный рублик получить на Казанскую.

– У меня двадцать копеек есть, мамка ещё обещала на праздник. И тебе отец даст, он добрый, – заверил Яшку приятель. – Айда на речку купаться!

Вдоволь наплававшись они отдыхают на горячем песке. Скоро Казанская, светлый праздник!

– Мам, расскажи, как дядьке Ульяну дом строили, – пристала к матери Полинка.

Мать сидела за кроснами, ткала полотно. Руки у неё так и мелькали, нитки, казалось, сами собой в красивую ровную ткань сплетались.

– Сто раз уже рассказывала, дочка.

– Ну и что, нам всё равно интересно, – поддержал Лёша.

Яшка промолчал, он слишком большой для разных баек, но уши навострил. Мать – удивительная рассказчица, речь у неё течёт, как говорливый ручеёк.

– Ну, слушайте, коли охота есть, – соглашается она.

Был тогда Ульян молодым да чернявым. Лавку открыл, да не там, где сейчас, а в проулке. Торговлишка там не шибко шла… Но скопил кое-как деньжат, позвал плотников и построили они ему дом двухэтажный с лавкой в людном месте, железной крышей крытый.

Ульян и тогда уже был жадноват. Заканчивают плотники работу, тот всё ходит да вздыхает, то к одному придерётся, то к другому. То стены кривые, говорит, то угол просел. Я и кормил-поил вас на дармовщину: и щи с мясом, и каша с маслом, и кисель клюквенный с сахаром! Да ещё и патефон вам включал, музыкой развлекал.

Плотники смекнули куда ветер дует… Ну закончили работу – Ульян придрался ещё к чему-то и всех денег не заплатил.

Ой ругались… да без толку всё. Плюнули работники, собрали свой струмент и ушли.

Ульян посмеивался: вот как ловко я работников провёл, а дом-то загляденье. Добротный, просторный, тёплый…

Мать замолчала, поправила что-то в работе.

– А потом что было, мам? – не выдержал Лёшенька.

– Что потом? Да недолго он радовался-то…

Стала жаловаться жена его, Ефросинья, что балует кто-то в дому. Новёхонькую рубаху постирала, сушить повесила – а рубаха вся в клочья изорвана. Чугунок щей кто-то прямо в печи опрокинул. Встала утром однажды, а все волосы всклокочены, запутаны, как мочало…

Она Ульяну жаловаться, а тот на всё отговорки находит.

– Ты сама, Фроська, рубаху порвала… или кошка-зараза когтищами исполосовала. Чугунок криво поставила…

– А волосы?!

– Заплетать на ночь надо-тка, чтобы не лохматились.

Ещё много чего Ефросинья рассказывала: деньги пропадали, посуда билась. Сядет ткать за кросна, полотно – загляденье, а за ночь кто-то всё испортит, испоганит, нитки порвёт…

А однажды обедать сели, достаёт Ульян вилки и ложки из шкафчика, а они узлом все завязаны…

– Как это, мам? – расширила глаза Полина.

– Ну как… как на верёвке узлы, так же и ложки завязаны.

Тут уж и Ульян понял, что не кошка это сделала.

Это, говорит, домовой шалит. Надо его задобрить, уважить: молочка в миску поставить, хлебца положить.

Ефросинья всё так и сделала, да только не помогло. Кофту её праздничную снова кто-то изорвал. А однажды не спалось ей ночью, всё ворочалась… И услышала, как бегает кто-то по дому и хихикает. Испугалась страсть… Толкает в бок мужа, а тот знай себе похрапывает.

– И что же она сделала? – подал голос Яшка.

– К ведьмаку пошла…

Его деревенские обходили десятой дорогой – боялись, ну а Ефросинье деваться некуда, пошла…

Тот выслушал, поколдовал что-то и сказал, что кикимора у них в дому завелась.

– Ах, батюшки, – испугалась Фроська, – да откуда же она взялась?

– Обидели, может, кого? – хмыкнул ведьмак.

Ефросинья задумалась. Был её Ульян жаден да завистлив. Мягко стелил, да жёстко спать. В лавке обвешивал и обсчитывал всех подряд. Хоть копейку урвёт, а всё на душе приятственно.

Так что из обиженных очередь можно было от деревни до самого Питера выстроить… Как же из них того найти, кто кикимору натравил?

– Что же делать теперь? – спрашивает Фроська.

– Тот обиженный подложил что-то в доме… ищи, – пожал плечами ведьмак.

Ефросинья весь дом с лавкой перевернула, потратив на это неделю. Каждый аршин прошла, все вещи пересмотрела, но ничего чужого не нашла. А Ульян всё отмахивается: сама виновата. Есть такие мужики, у которых завсегда бабы повинны.

Она опять к ведьмаку. Ничего не нашла, говорит.

– Не там ищешь, – усмехается тот, – в полу смотри, в стенах, в крыше.

– Как в полу? – испугалась Фроська. – Что же мне, полы ломать? Муж не позволит.

– Ну как хочешь, – засмеялся ведьмак.

Вернулась Ефросинья домой. А тут раз – и всё прекратилось: никто нитки не путает, посуду не бьёт, одежду не портит. Обрадовалась она. Думает: "Вот хорошо, что не послушала ведьмака. Невесть что говорит… Только два рубля жалко, что ему отдала".

Ходит довольная… А у неё ребёночек махонький уже был… Кирька-то.

И вот просыпается однажды, подходит к зыбке, а у сыночка половина головы без волос. Выстриг кто-то.

Вот тут она завопила, заголосила… Ругмя ругала Ульяна, тот к ведьмаку побежал, привёл в дом.

Ходил ведьмак с пруточками, искал какую-то вещь. И в одном месте, в аккурат в углу, прутки-то как зашевелятся! Фрося сама видела…

Ульян работника позвал, велел пол убирать. Доски подняли, а там куколка самодельная из тряпок лежит, соломой набитая.

Ульян тут и вспомнил про плотников, которым не заплатил всех денег.

– А это они куколку подложили, да? – встрял Яшка.

– Эге. Обиделись за то, что Ульян их обманул.

– А что потом было?

– Да ничего. Куколку ведьмак забрал, и всякие безобразия прекратились, – ответила мать.

– Подвела его жадность…

– Только ничему Ульяна на научила кикимора. В лавке так и обманывает, всем завидует… Вот и нашей лошадке позавидовал.

Яшка рассмеялся:

– А что, Лёшка, может, напомнить Ульяну Петровичу про кикимору, а?

Недалеко от Василёвки был омут с чёрной стоячей и очень холодной водой. Мамки им ребят стращали:

– Вот будешь купаться без креста – водяной утащит.

– Полезешь в воду, когда не след – русалки защекочут.

– Брехня… – говорили ребята, но как-то неуверенно.

– Поди-ка, брехня! А Ваську Потапова кто утопил?

– Да он сам упал.

Хоть пугай, хоть не пугай, но коли жара такая стоит, то кто плохое про омут вспоминать станет? Ребята и девчонки любили там плавать. Кто рыбкой, кто собачкой, кто топориком. Яшка и Ванька наплавались и отдыхали на берегу, закапываясь в песок.

Олькина старшая сестра Оксана, белокожая и рыжеволосая, купалась в рубахе, стесняясь других. Тринадцатый годок ей пошёл, почти девка. Нырять она не умела, плавала осторожно, по-собачьи.

Вдруг Оксана замолотила руками, захлебнулась криком и ушла под воду, только пузыри пошли. Яшка, Ваня и Олька в тот же миг сорвались с места и бултыхнулись с обрыва. Наощупь пытались найти Оксану, потому что сколько ни таращи глаза в чёрной воде, не видно даже собственных пальцев. Остальные ребята бестолково носились по берегу и кричали. Колька Мелкий понял, что плохо дело и в деревню за взрослыми побежал.

Мокрые и дрожащие Яшка с Ванькой сидели на берегу, Олька плакала рядом с воющей матерью.

– А слышали, как гончаровскую молодуху водяной утащил? Без креста купалась, вертихвостка, – вспомнил лавочников сын Кирька.

Кто-то из ребят отвесил ему подзатыльник.

– Дурак! Будешь болтать, так и тебя утащит!

Мужики в лодке шарили в мутной воде баграми и забрасывали невод в указанном месте. Ребят погнали по домам, они неохотно побрели в деревню, только Оля осталась стоять с матерью.

– Мне жалко Оксю, – сказал Ванятка, вытирая глаза.

– И мне жалко, – отозвался Яшка. – Её водяной утащил, Окся теперь русалкой будет.

– Знамо дело. Все утопленницы русалками становятся. Ночами хороводы водят и волосы расчёсывают. А как надоест, так людей заманивают в воду и топят. Ваську Потапова утопили, помнишь?

– Васька напился вина на станции и сам в воду упал, – резонно заметил Яшка.

– Ага, сам! Тетка Дарья сказала, что утопили.

– Окся не будет заманивать, она добрая.

– Да, добрая, почти как Олька, – проговорил Ванятка.

В ту ночь в доме пастуха спал только меньшой Лёнька в зыбке. Пастух Влас зажёг лампадку перед образами и тяжело опустился на лавку. Его жена Васёна лежала на кровати без сил, уставившись немигающим взглядом в одну точку. Было так тихо, что слышно, как шуршали тараканы за печкой.

Вдруг послышалось какое-то царапанье в дверь. Никто не повернул головы и не поспешил открывать. Оля тихонько спустилась с печки, откинула дверной крючок.

На пороге стояла Оксана с белым бескровным лицом, с мокрых волос и рубахи капала вода. Олька взвизгнула и бросилась к отцу, ища защиты.

Безмолвная Оксана стояла в дверях без движения. Мать осторожно приблизилась к ней, коснулась лица, провела рукой по телу.

– Живая, живая…Царица небесная, заступница! Она живая! – зарыдала Васёна, падая на колени перед дочерью и обнимая её.

С печки торопливо спрыгнули дети, подбежал отец, зацепив ногой лавку. А Оксана стояла неподвижная и безучастная к восторгам родни…

Оксю доктор признал помешанной, а бабы говорили, что в девку вселилась нечисть. Она не разговаривала, сидела, где посадят, ела после указания, воду не пила – боялась. После её чудесного спасения обнаружилось, что пропал крестик на простой верёвочке, видимо смыло водой. Мать хотела надеть на Оксю новый, но едва поднесла крестик к голове, как Оксана зарычала и шарахнулась от матери, забилась в угол и так сидела до ночи, как зверь.

Было решено повести Оксю в церковь. Не успели дойти до церковной ограды, как помешанная повернула обратно.

– Ну что же ты, Окся, пойдём, не бойся, – потянула за руку мать.

Оксана мычала и выдёргивала руку, злобно смотрела из-под спутанных рыжих волос. Васёна тогда пошла и бросилась в ноги соседу Михаилу, выпросила лошадь с тарантасом, чтобы Оксю в монастырь везти. Михаил лошадь дал, да ещё и конюха своего.

У Ольки появилась новая забота – пасти коров, пока отца нет. Ванятка прибегал к ней на выгон, делился краюшкой хлеба или редкостного пирога с капустой и яйцами.

– Не вернулись ещё, – говорила она, – должно быть завтра…

Уплетая горячие лепёшки со сметаной и поглядывая в окно, Ванятка увидел, что сам пастух повёл стадо на выгон.

– Никак, приехали, – сказала мать. – Слава тебе, Матерь Божья, заступница…

Ванятка наскоро допил чай, сунул потихоньку кусок сахару в карман и выскочил из дома. Ноги сами принесли его к знакомому ветхому дому. Приладив пальцы, он посвистел. На покосившееся крыльцо выбежала Олька.

– Приехали? А Окся где?

– Спит она. Худая-прехудая… Там бабы к мамке пришли… Заходи, можно.

В избе у пастуха кипел самовар, Олькина мамка угощала соседок чаем.

– Ой, бабоньки… Я такого в жизни не видела. Привязали к кровати мою голубку, а она воет и кричит по-звериному, кусает ремни. Меня отец Фёдор оставил, Власу велел выйти. Стал читать над ней, и будто ветер налетел, вода стала по стенам бежать. А он читает и читает…

–Ах, Господи, прости нас, грешных! – крестились соседки.

– Потом говорит: как имя твоё? А Окся молчала столько, а тут стала сквернословить и богохульствовать, биться так, что кровать ходуном. А отец Фёдор не отстаёт. Пошёл вон, грит, оставь эту отроковицу. А потом Окся задыхаться стала, вода чёрная изо рта пошла… И облако чёрное вылетело, будто из комаров и мошек.

– Ужасти-то какие! Как она сейчас?

– В себя пришла, слава тебе! Слабая только. И не помнит ничего…

Дурная слава об этом омуте быстро разошлась. Купаться там перестали, а если кто мимо проходил, то шаг ускорял, будто пятки горели.

Санька Нытик

Жила в деревне за Волгой семья: отец с матерью и двое сыновей-погодков. Старший сын Мишка, крепкий, как грибок – отцов любимец, а младший всё при матери, заласканный, да зацелованный. Санька Нытик по прозвищу.

Станут ребята в "куру" играть или чехарду, так Санька Нытик всю игру испортит, да матери нажалуется, будто обижают его. Отцу досадно, а матери жаль своё дитя, утешит, слёзы подолом вытрет и пряник сунет.

Время шло, а Санька Нытик таким же нытиком и остался, не парень, а недоразумение одно. Злым и завистливым сделался, всё подмечал: кто ест сытнее, кто пьёт слаще.

Женился Санька, взял в жёны девку сварливую да склочную. Кошка с собакой и то дружнее жили, чем Санька Нытик со своей Анной.

Придёт Санька к матери, начнёт жаловаться на Анку. И кричит она, и дерётся она, и за хозяйством плохо следит. А у Мишки жена Иришка и добрая, и миловидная, и деньги-то водятся. А у Анки, как в бочку бездонную утекают.

Мать поохает, пожалеет кровиночку, да денежку сунет. На, мол, Санечка, купи себе пряничка.

Старший Михаил скопил со временем деньжат, купил коня и кобылу на племя, стал лошадей разводить. Дом добротный построил. Уважение заслужил, все по имени-отчеству его кличут: Михайло Иваныч. А Саньку всё Нытиком называют.

Темнее тучи Санька ходит, косится на брата, копит злобу. А в глаза улыбается, по плечу похлопывает.

И решил не хуже зажить любой ценой. Всю голову сломал, пока думал. Как стемнело, пошёл Нытик к ведьмаку. Дурная слава о том ведьмаке шла, обходили его деревенские десятой дорогой.

–Чего припёрся? – поприветствовал Нытика ведьмак.

–Я это… хочу быть на месте брата! Чтоб и дом, и деньги, и конюшня моими были, – выпалил Санька.

– Ишь ты! А брата куда?

–Ну… конюхом при конюшне будет, хорошие работники завсегда нужны. А жена его у меня в прислугах ходить будет. Кофий мне подавать.

Расхохотался ведьмак, как филин заухал:

– Ладно. Хы-хы… Два червонца, деньги вперёд… Слушай сюда. Пойдёшь к Михаилу в дом незаметно и сделаешь как скажу…

На другой день едва дождался Нытик, когда брат с женой из дома уехали, пробрался тихо мимо конюха и юркнул в дверь. Огляделся: нет никого. Схватил щепоть соли из солонки, отломил кусочек хлеба от каравая. Стал рыться в одежде, выбирая рубаху. И вдруг замер, услышав голосок:

– Дядя Саша, ты чего ищешь?

Глянул на печь, а там дочь Михаила сидит, играет со своей городской куклой.

Чуть в штаны на надел Нытик от страха. Стал лепетать, что в голову пришло:

– Варенька… я рубаху порвал, у тятьки возьму, а потом верну. Не говори никому, эге?

– Ладно, не скажу, – пообещала Варя. – Дядя Саша, да ты бы у тяти спросил, он тебе сам рубаху даст.

– Я знаю, тятька твой добрый.

Перевёл дух Санька и поспешно ушёл со своей добычей.

И начались с той поры неприятности у Михаила. Цыгане свели со двора племенного жеребца Лютика. Средь бела дня волки загрызли любимую кобылу Лиску… И самое страшное: захворала дочь Варенька. Стала грустной, сонливой, ручки-ножки прозрачные; перестала играть со своей любимой куклой. Худеет и тает на глазах.

Доктор приезжал, руками развёл. Неизвестная болезнь, говорит, в Питер везти надо к профессору.

Надо так надо, чего не сделаешь ради дочки единственной. Стали собираться в дорогу, Иришка свои и Варины вещи укладывает, чтобы в Питерскую больницу ехать.

Варенька наблюдала, как мать рубашонки и платья перебирает, и вдруг вспомнила:

– А дядя Саша рубашку тятину вернул? Синюю такую с вышивкой.

– Он брал рубашку? Вот эту? – удивилась Ирина.

– Да, эту. Значит, вернул, как обещал. И хлебца кусочек отщипнул, он наверно кушать хотел…

– Расскажи всё подробно, Варенька…

Варя рассказала.

– Ох, неспроста этот завистливый братец здесь рыскал, – нахмурилась Ирина.

– Мам, а мы поедем в Питер?

– Нет, Варенька, мы поедем в монастырь, как дядя Антип советовал.

Вышла Ирина во двор, переговорила с конюхом, велела запрягать тарантас, не мешкая.

А Санька Нытик сидит ждёт, когда на него богатство посыплется. Стал злиться, беспокоиться: лишней копейки нет, жена поедом ест, хоть домой не приходи. Что-то не так пошло.

Сунулся, было, к ведьмаку, да то его на порог не пустил.

Мается Нытик, плохо ему, тошно ему. Тянет его душонку поганую в дом к брату, а почему – понять не может. Едва ночь пережил.

Утром пришёл к Михаилу Санька Нытик, колотил в закрытые ворота, пока не выглянул на шум конюх Антип.

– Чего шумишь, уехали хозяева.

– Куда уехали?

– А я почём знаю? По своим хозяйским делам.

– Впусти меня!

– Не велено, – буркнул Антип.

– Это как – "не велено"? Не узнал, что ли? Я же брат Мишкин.

– А мне что? Хоть брат, хоть сват… Ирина Матвеевна сказала не пускать.

Санька Нытик и сам не знал, зачем пришёл, кружил вокруг дома до вечера. Совсем худо ему стало, трясётся весь, то в жар, то в холод его кидает. Едва до дома доплёлся и повалился на лавку.

В избу влетела разгневанная Анка.

– Где ходишь весь день? Корова заболела, еле привели сейчас с пастухом. Да вставай, разлёгся тут! Сдохнет корова, тогда сами околеем!

– Я вперёд коровы околею… Анка, мать позови…

Анка разразилась бранью, но мать позвала.

– Мама, куда Мишка уехал?

– Я не знаю. Да зачем он тебе? Тебе дохтур нужен.

– Скажи, как приедет, поговорить надо.

Дорога до монастыря не близкая. Трясётся с по пыльной дороге тарантас, устали путники. Прикорнула Варя на подушке, спит беспокойно, мать её по головушке поглаживает. А вот и монастырь показался, слава богу, приехали.

– Кто такие? – у них спрашивают.

– К отцу Фёдору болящую отроковицу привезли.

Открыли ворота, заехала повозка на широкий двор. Сам отец Фёдор навстречу спешит.

Посмотрел на Вареньку, благословил её и родителей. Велел послушнику отвести их в комнату.

Рассказала Ирина о болезни дочкиной, о неприятностях, как из худой бочки полившихся. Нахмурился отец Фёдор и промолвил:

– Опять люди греховными делами занимаются. Ибо в Писании сказано: «Когда ты войдешь в землю, которую дает тебе Господь Бог твой, тогда не научись делать мерзости, какие делали народы сии: не должен находиться у тебя приводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего». Будем зло прогонять святою молитвой, Бог даст – поправится отроковица.

– Отопри, Христом-богом прошу, – скулил под воротами Нытик.

– Шёл бы ты домой, Лексан Иваныч, надоел ты мне хуже горькой редьки, – сплюнул Антип, – а пускать не велено.

Не час и не два сидел Нытик, пока жена Анка не увела его. И как раз вовремя: показался на дороге хозяйский тарантас с лошадью.

– Никак хозяева едут, – проговорил Антип. Поспешил навстречу открыть ворота.

– С приездом, Михайло Иваныч и Ирина Матвеевна!

– Спасибо, Антип Николаевич. Как дома?

– Слава Богу. Как съездили? Давайте помогу Варю в дом… Спит?

– Да, спит. Хорошо съездили, расскажу после, устали, – ответила Ирина.

– Этот поганец так и ходил возле дома все дни. А рубаху я сжёг, не сумлевайтесь.

– Отец Фёдор поклон передаёт, на Покров ждёт к себе.

– Спасибо. Непременно… Слава Богу, что помог, отца Фёдора я давно знаю…

Саньку Нытика на станцию в больницу возили. Пролежал месяц, а потом поехал работать в город на завод, сосед Митька позвал. Работал и деньги жене слал, да дураку везде плохо. Связался с разбойника ми, которые супротив царя. Посадили в тюрьму Саньку, там и сгинул…

Дед и бабушка

Домик у деда с бабушкой небольшой. Окна закрыты по случаю жары ставнями. Остеклённая, залитая солнцем веранда, две комнаты, кухня и ванная.

Дед – мастер на все руки, без дела не сидит. Вот и сейчас он устраивается на табурете возле окна, где он обычно плетёт рыболовные сети, ловко орудуя деревянным челноком. Катушки из-под лески дед отдаёт мне, я ими забавляюсь, катая по полу. Жаль, что они скучного чёрного и серого цвета. Куда бы лучше красные синие или жёлтые!

Дед затягивает песню про хмелю, который где-то «…зиму зимовал», бабушка подпевает. У них хорошо получается, я до сих пор помню этот протяжный припев.

Бабушка в простом платье с пёстреньким рисунком «огурцы» готовит что-то у плиты, зорко поглядывая, чтобы я доела варёное яйцо и пайку мелкого круглого печенья с чаем. Аппетита у меня совсем нет, я очень боюсь, что бабушка нажалуется маме, поэтому поминутно спрашиваю:

– Баб, ты ведь не скажешь маме, что я плохо ела?

– Вот съешь ещё немного, тогда не скажу.

Она не скажет, я знаю. Она меня очень любит.

Бабушка немного умеет лечить заговорами и отливать воском – этому её мать научила.

Однажды бабушка решила меня отлить воском. Я, конечно, начала кобениться и сыпать вопросами, потом всё же согласилась сесть на табурет в дверном проёме.

– За порог не заступай, – предупредила она.

Бабушка держала над моей головой эмалированную чашку и что-то шептала.

Без дела сидеть было скучно. Интересно, а почему нельзя заступать за порог? А что будет, если заступлю?

Я совсем немного подвинула ногу. В ту же секунду у бабушки из рук выскользнула чашка, и на меня обрушился поток воды. Бабушка страшно перепугалась, заохала.

– Ах, Господи! Да как же это вышло? Никита!

А я даже не вякнула, ибо поняла, что заслужила. Сказали же: не заступай за порог…

Я не помню, чтобы дед и бабушка ссорились или говорили на повышенных тонах. Дед бабушку просто обожал. Мама рассказывала, что дед пил редко и знал меру, а выпив, становился сентиментальным.

– Марусь, ты меня любишь?

– Будет тебе, Никита, чай, не молоденький уже, – отвечала бабушка, которой эти вопросы надоели.

– Ты меня не любишь, – грустно констатировал дед. Сидел, страдая, охватив кудрявую голову руками, а через минуту не выдерживал и снова заводил свою любовную песню.

– Марусь, ты меня любишь?

– Вот пристал… Да люблю, люблю.

Дед успокаивался и шёл спать.

История сватовства деда стала притчей во языцех в нашем роду. У Маруси уже была большая взаимная любовь с парнем по имени Яшка. Яшка-гармонист. И однажды Маруся, потупив глаза, сказала родителям, что Яша придёт её сватать. Мать Прасковья задумалась.

Далеко не богато Прасковья с Варламом жили, но имели корову и невесть как очутившегося в наших краях верблюда. А у Яшки в кармане вошь на аркане. Голодно дочке жить будет. Но если Яшка примаком в дом захочет, то значит тому и быть.

Так и было сказано Якову, когда он в новой рубахе пришёл свататься. Примаком гордый Яшка быть отказался, унизительно это было ему.

И тут появился Никитка по прозвищу Кудряш, давно влюблённый в Марусю. Свататься пришёл. Ему сказали то же самое, что и Яшке. А он возьми и согласись!

– Ну что, дочка, пойдёшь за Никиту? – спросил отец.

– Нет, я не согласна. Не пойду, – отрезала Маруся, в глубине души надеявшаяся уговорить родителей на свой брак с Яшкой.

– Неволить не будем. Нет так нет.

Вышел Никита из Марусиного дома мрачнее тучи.

– Ты что, Кудряш, голову повесил?

Поднял Никита глаза от земли, а это тётка его, Татьяна, от колодца идёт.

– Свататься к Марусе ходил, – вздохнул Никита.

– Да ну? И что же?

– Отказала. Не пойду, говорит.

– Вона как… – протянула Татьяна. – Я помогу, твоя Маруська будет. Не посмеет отказывать такому красавцу!

Татьяна поджидала Марусю у калитки. Вот и она идёт с матерью, наверно в магазин собрались.

– Здравствуй, Прасковья Михайловна! Здравствуй, Маруся!

– Здравствуйте.

– Что, Маруся, пойдёшь замуж за нашего Никитку? – улыбается Татьяна.

– Нет, не пойду, – качает головой Маруся.

– Ну и ладно! На-ка, возьми яблочко. Сладкое… Нет, ты в карман не прячь. Ты сейчас попробуй…

Маруся нерешительно надкусывает яблоко.

– Вкусно? – смеётся Татьяна.

– Может пойдёшь за Никитку замуж? – снова пристала тётка.

Маруся рада бы отказать, а не может. Что-то парализовало волю, затуманило голову.

– Ну, Маруся, что сказать Никитке? Пойдёшь за него?

Они поженились, ребятишки пошли. Со временем Никита построил свой дом, даже не один. И всё вроде хорошо, но этот Яшка до старости не давал ему покоя.

– Марусь, ты меня любишь?

Моего деда Никиту приняла в зятья семья жены: такое условие поставили её родители, мол, с нами Марусе легче будет, голодать не будет хотя бы. Никита был молодым рукастым мужиком, не боявшимся никакой работы, голод Марусе бы и так не грозил. Но дед был влюблён и согласился бы на что угодно, поэтому не спорить не стал. Сыграли свадьбу, и зажили не хуже других, детишки пошли.

В тридцатые годы в наших Уральских краях свирепствовала малярия – эта лихорадка, передаваемая комарами. В городах проводилась профилактика и лечение заболевших, создавались антималярийные станции, а в глухих деревнях, где и фельдшерские пункты не везде были, какие станции? Про хинин, может, и слышали, что есть такой, но никогда не видели. Травки заварят, оботрут тряпочкой, смоченной в уксусе, – вот и всё лечение.

Люди умирали от малярии тысячами, а у выживших эта болезнь становилась постоянным спутником на всю отмеренную богом жизнь.

Моему деду не повезло: он тяжело заболел малярией. Стояло пекло: лето выдалось жарким, а дед под тремя тёплыми одеялами жаловался на холод и просил укрыть ещё и тулупом. Временами Никита бредил и терял сознание от головной боли.

Никиту спасла моя прабабушка. Прасковья Михайловна была знахаркой, к ней съезжались за помощью изо всех окрестных деревень. Способ её лечения казался странным, но она уверяла, что он должен помочь.

Они стояли на улице и тихо переговаривались.

– А это поможет? – спросила Маруся.

– Поможет, с божьей помощью поможет. Солому вот сюда, подальше от стен…

Из сарая принесли солому и разложили вокруг дома.

– Сними платок, Маруся, и косу распусти, – велела мать.

Маруся повиновалась.

– Ну, с Богом! – Прасковья чиркнула спичкой и подожгла стожки соломы. Сухая трава мгновенно вспыхнула, появилось пламя и повалил густой едкий дым.

– Ай, батюшки! Пожар! Горим! – заголосила Прасковья.

– Воды, воды! Вёдра берите!

– Лобановы горят! Пожар! – подключились голосистые соседки.

Крики, шум, суета заполнили двор и улицу.

Простоволосая Маруся с распущенными волосами влетела в избу.

– Никита! Никита, горим! – не своим голосом закричала она.

Очнувшийся Никита дико посмотрел на жену, на дым, валивший в распахнутую дверь. Он отбросил одеяла, выбежал из дома, и вёдрами воды из бочки стал заливать горящую солому.

– Корову и Проньку выводи, Маруся! (Пронька – это верблюд).

От чёрной соломы шёл пар. Обессиленный Никита упал на землю, он ещё чувствовал слабость, но этой изматывающая лихорадка пропала.

– Слава тебе, Господи, теперь поправится, – перекрестилась Прасковья.

Дед и в самом деле выздоровел, малярия больше никогда не давала о себе знать.

Эпидемию малярии победили к шестидесятым годам. По этому случаю была выпущена серия почтовых марок с надписью: "В СССР малярия побеждена!" На зелёном и синем фоне изображён малярийный комар, от укуса которого едва не умер мой дед.

В оформлении обложки использована фотография с / по лицензии CC0.