«Рождение командира»

Н. Емельянова

РОЖДЕНИЕ КОМАНДИРА

РАССКАЗЫ

ВО ВЕСЬ РОСТ

(Быль)

Между нашими и немецкими окопами выросла высокая, спелая рожь. Рожь уже начинала осыпаться, но здесь, на смоленской земле, никто не убирал ее, и она стояла густой стеной. Редкие кусты орешника поднимались над ней.

В наших траншеях врезаны ячейки в сторону немцев для наблюдения за передним краем противника. Бойцы дежурят в них поочередно круглые сутки. В третьей роте одним из таких наблюдателей стоял Рамин.

Рамин был человек немолодой, приземистый, широкоплечий, прочный на вид. Отец его, мордвин по национальности, выехал в Чебоксары, так что родиной Рамина стала Чувашская республика. С германцами он встретился под Волынском еще в первую мировую войну, был метким стрелком, исправным солдатом. В самом начале гражданской войны Рамин пошел в Красную гвардию, а потом и в Красную Армию: служил в Казанском полку и прошел с ним боевой путь от Казани до Иркутска.

Рамин всегда отличался спокойной рассудительностью. В гражданскую войну наши под Мариинском окружили ночью дом, где было человек пятнадцать колчаковцев, и уже замахнулись бросить в окно гранаты… «Постойте, — сказал Рамин, — я зайду погляжу». Он вошел тихо в избу, отобрал у спящих оружие и сложил его у двери. Колчаковцев взяли в плен без выстрела.

Двадцать лет Рамин сеял и убирал хлеб в своей Чувашии, был крестьянином и колхозником, а в сорок первом году снова стал солдатом. Сразу же в полку отметили его хладнокровие и исполнительность. «Умрет, но сделает», — стали про него говорить командиры.

Однажды летом, на второй год войны, Рамин попал во время боя в пулеметную роту. Положение было трудное. Рамин пулеметчиком не был, и его оставили подносить патроны. Заметив, что расчет вышел из строя и у пулемета остался один наводчик, Рамин подполз к наводчику, сержанту Кольгину, поглядел на него, как всегда смотрел — с готовностью помочь, и остался около сержанта вторым номером. Потом вместе они и из боя вышли невредимыми.

Вот этот самый Рамин и был наблюдателем в третьей роте. Стоял он на своем посту и по два, и по три, и по нескольку часов подряд. Случалось ему стоять и утром и уже прохладными ночами. И всегда он с жалостью смотрел на полосу ржи перед ним. «Осыпается ржица, — говорил он, — некому убирать. Ишь как мыши хлопочут: таскают зерно».