«Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев»

Сарнов Бенедикт

Занимательное литературоведение,

или

Новые похождения знакомых героев

...И даль свободного романа

Я сквозь магический кристалл

Еще не ясно различал.

Часть первая

ШЕРЛОК ХОЛМС МЕНЯЕТ ПРОФЕССИЮ

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОЙ ЧАСТИ,

в котором автор вспоминает диалог Шерлока Холмса и доктора Уотсона, завершавший его книгу, написанную и опубликованную четырнадцать лет тому назад. 

В 1989 году в издательстве "Искусство" вышла моя книга "По следам литературных героев". Среди многочисленных ее персонажей был и Шерлок Холмс с неизменным своим другом и помощником доктором Уотсоном. Они - вместе с автором - участвовали в разгадывании разных литературных загадок, а в самом конце книги, на последних ее страницах между ними завязался такой разговор:

- По совести говоря, мой милый Уотсон, - сказал Холмс, - мы с вами должны признать, что труд литературоведа в некоторых отношениях даже важнее, чем труд нашего брата сыщика.

- Не думал я, Холмс, что вы способны на такое нелепое умаление своих заслуг, - нахмурился Уотсон. - Впрочем, я забыл пословицу, гласящую, что самоуничижение паче гордости.

- О, нет! - усмехнулся Холмс. - В данном случае мною движет не гордыня, а простое чувство справедливости. Я ведь сказал еще не все, что думаю по этому поводу.

- Вот как?

- Ну да. Я отметил лишь, что отчеты литературоведов о своих исследованиях остротой интриги не уступают порой рассказам о подвигах наших с вами коллег. Но я пока еще ни словом не обмолвился о тех преимуществах, которыми литературоведы обладают по сравнению с нашим братом криминалистом. Вспомните, на пример, о строфах из десятой главы "Евгения Онегина", которые Пушкин так тщательно и остроумно зашифровал, что их чуть ли не сто лет не могли расшифровать. Только в 1910 году литературовед Морозов...

- Мне кажется, Холмс, - запальчиво прервал своего друга Уотсон, - что у вас тоже есть кое-какие заслуги в этой области. Не вы ли блистательно разгадали шифр пляшущих человечков? Я готов поверить, что этот ваш Морозов совершил нечто похожее. Иначе говоря, я готов допустить, что какой-нибудь выдающийся литературовед иной раз может оказаться равен Шерлоку Холмсу. Но ведь вы, кажется, говорили о преимуществах, которыми литературоведы якобы обладают перед нами? Так вот, извольте прямо сказать: каковы эти так называемые преимущества?

- На этот ваш вопрос, - возразил Холмс, - я отвечу словами одного из родоначальников жанра литературоведческого детектива. Словами Ираклия Андроникова.

Сняв с полки книгу Андроникова, Холмс полистал ее, нашел нужное место и прочел:

- "Несколько слов о Холмсе..."

- О! Речь идет о вас? Интересно! - оживился Уотсон.

- "Несколько слов о Холмсе, - невозмутимо продолжал великий сыщик. Рассказы о нем в высшей степени отвечали своему времени... В то же время в них заключалось то ценное, что позволяет наряду с рассказами Эдгара По лучшие рассказы о приключениях этого сыщика относить к настоящей литературе. Я имею в виду умение героя связывать отдельные тончайшие наблюдения цепью неопровержимых логических умозаключений, имею в виду "торжество логики", аналитический подход к явлениям жизни, увлекательные поиски доказательств, умение строить гипотезы..." Как видите, Уотсон, - заметил Холмс, оторвавшись от книги, - он отдает мне должное. Вы должны быть довольны.

- Ах, милый Холмс! - вздохнул Уотсон. - Вы забыли мудрую поговорку древних: "Бойтесь данайцев, дары приносящих..." Чует мое сердце, что за всеми этими комплиментами последует какое-то "но".

- На этот раз ваша интуиция вас не обманула, - улыбнулся Холмс Правда, тут следует не "но", а "однако". Но это, разумеется, дела не меняет. Надеюсь, вы позволите мне дочитать рассуждение Андроникова до конца?

Уотсон пожал плечами, словно говоря: "А что еще мне остается делать? Ведь вы же все равно сумеете настоять на своем".

- "Однако, - продолжил чтение Холмс, - чего бы ни касался западный детектив, в основе даже и лучших его рассказов лежит принцип прямо противоположный тому, который развивает литература "научного поиска". Принцесса потеряла кольцо. Украли шкатулку, в которой лежало завещание банкира. Вследствие происков акционер теряет свое состояние. Детектив находит кольцо, обнаруживает похитителей, пресекает шантаж. Но кольцо, шкатулка, миллионное состояние принадлежит не читателю, а принцессе, банкиру, миллионеру. А рукопись Пушкина или Байрона, полотна Рафаэля и Ренуара, расшифрованный алфавит - это общая собственность. Она принадлежит всем читателям, потому что раздвигает границы наших познаний".

- Ловко он это повернул, ничего не скажешь, - вынужден был согласиться Уотсон. - Однако я не понимаю, Холмс, почему вы с таким довольным видом приводите аргументы, дискредитирующие профессию, которой вы отдали столько сил, ума, наконец, таланта.

- Потому что я всю жизнь служу истине, Уотсон. Истина для меня превыше всего. И уж во всяком случае, выше мелкого самолюбия. Я склоняю голову перед истиной, друг мой. Торжественно признаю, что профессия литературоведа куда почтеннее профессии сыщика, и объявляю о своем твердом и непреклонном решении окончательно переквалифицироваться в литературоведа.

- Боже! Что я слышу?! - всплеснул руками Уотсон.

- Не стоит так отчаиваться, друг мой, - успокоил его Холмс. - Ведь все лучшее из того, что присуще ремеслу детектива, останется при нас. И умение связывать отдельные наблюдения цепью неопровержимых логических умозаключений, и аналитический подход к явлениям жизни, и умение строить гипотезы... Впрочем, если вы не согласны, если вы предпочитаете сохранить приверженность нашим прежним занятиям...

- Ну что вы, Холмс! - прервал друга верный Уотсон. - Вы же знаете, куда бы вы ни направили свои стопы, я всюду последую за вами.

- Другого ответа я от вас не ожидал, - промолвил растроганный Холмс. Вашу руку, дружище!

Как уже было сказано, этим диалогом великого сыщика со своим верным другом и соратником заканчивалась моя книга, вышедшая в свет тринадцать лет тому назад.

Но там Шерлок Холмс еще только собирался переквалифицироваться в литературоведа. Во всяком случае, делал на этом поприще самые первые свои шаги.

В книге, которую вы сейчас раскрыли, он уже гораздо увереннее чувствует себя в этой своей новой роли.

Ну, а о том, насколько эта роль ему удалась, судить не мне. Ответить на этот вопрос я предоставляю вам, дорогие мои читатели.

ПРОТОТИП И ЛИТЕРАТУРНЫЙ ГЕРОЙ

Писатель выдумывает своих героев или они существовали на самом деле?

Такой вопрос задают всякий раз, когда заходит речь о том, что такое художественная литература. В самом деле: выдумал Марк Твен своего Тома Сойера или действительно существовал такой озорной мальчишка, которого писатель вывел в своей знаменитой повести под этим именем? Жил на свете человек, которого Пушкин изобразил в своей "Капитанской дочке" под именем Петруши Гринева? Или и сам Петруша, и все события, которые с ним приключились, выдумка Пушкина, плод его художественной фантазии?

Или вот, скажем, знаменитые три мушкетера Александра Дюма. Ведь они действуют в романе, который в какой то мере тоже можно назвать историческим.

Не только потому, что в нем - правдиво, или не очень правдиво изображена определенная историческая эпоха, но прежде всего по той причине, что многие его герои такие, как король Людовик Тринадцатый, королева Анна Австрийская, кардинал Ришелье, герцог Бэкингемский и некоторые другие, - это вполне реальные исторические фигуры. Были ли они на самом деле такими, какими изобразил их в своем романе Дюма, - это уже другой вопрос. И мы к нему, я надеюсь, когда-нибудь еще вернемся. Пока же мы можем с полной уверенностью сказать лишь одно: эти персонажи романа Дюма не совсем выдуманы. У них были свои прообразы. Или, как принято в таких случаях говорить, - прототипы.

А вот были ли прототипы у других, главных героев романа? У д'Артаньяна, Атоса, Портоса, Арамиса?

В романе Льва Толстого "Война и мир" тоже действуют реальные исторические лица: Наполеон, Кутузов, Багратион... Под именем Василия Денисова, друга Николая Ростова, Толстой вывел в этом своем романе знаменитого поэта-партизана Дениса Давыдова. Ну, а сам Николай? А его сестра Наташа? Андрей Болконский? Пьер Безухов? Соня? Мать и отец Наташи и Николая - все эти неисторические герои "Войны и мира", - можно ли с полной уверенностью сказать, что у каждого из них не было своего прототипа?

А Робинзон Крузо? Дон-Кихот? Плюшкин? Чацкий? Обломов?

Да, конечно, многое писатели, наверное, и понапридумывали обо всех этих персонажах своих книг. Но ведь что-то же, наверное, все-таки было? С кого-то же срисовывали они все эти портреты, как это делает портретист-живописец, когда рисует, как говорят в таких случаях, с натуры?

Человек, позирующий живописцу, называется натурщиком. Натурщик (или натурщица; или, как часто называют позирующего им человека художники, модель) сидит напротив художника, создающего задуманную им картину, а тот, поминутно взглядывая на модель своим зорким художническим глазом, кладет на холст мазок за мазком. Сюжет картины художник, конечно, придумывает сам. И натурщика (модель) тоже подбирает сам, в зависимости от того, кто ему лучше подходит для воплощения его замысла. Но без натурщика (без модели) картина даже гениального художника вряд ли получилась бы такой жизненной, а изображенные на ней люди вряд ли казались бы нам такими натуральными, реальными, живыми.