«Нью Зиланд»

Музыка шумела из огромных колонок. Мелодия лилась в сумерках и цеплялась за голые пальцы ольхи. От шатра, прямо по воздуху, протянули яркие гирлянды. Холод пах жженым сахаром и машинным маслом от генераторов. Люди не прятали улыбок и не стеснялись смеяться, будто неожиданно уехали в отпуск из Ананьева в страну детства.

Знакомый коротышка зазывал в шатер. Его раскрашенное ярким гримом лицо светилось изнутри. Он поднес к губам антикварный латунный рупор и металлически дребезжал:

— Пр-р-роходите! Пр-р-роходите!

И все зашли. И все расселись по скамьям, устроенным в четыре ряда. И смеялись, когда было смешно. И пугались, когда страшно. И удивлялись, когда фокусник вытаскивал из рукава бесконечную связку разноцветных платков. Полтора часа никто не замечал ни грубых стежков, на которых держится шатер. Ни поношенных костюмов артистов. Ни запаха сырости. Ни своих печалей. Ни страхов. Ни тревог. Когда представление закончилось, коротышка-распределитель продребезжал вновь:

— Благодар-р-рим за внимание! Благодар-р-рим за внимание! Следующий сеанс чер-р-рез полчаса!

Зрители хлынули в кассу. И каждый взял повторный билет. Пусть каждый трюк в точности воспроизводил виденный, но был новым.

Во время представления Женя украдкой смотрел на лица своих родителей и брата. Он не помнил, когда он последний раз видел их такими счастливыми. Словно на них навели лучи прожекторов — и давно потухшие глаза зажглись вновь. Он впервые понял, что и они когда-то были молодыми, и притянула их друг к другу любовь, а не монотонная повинность совместного выживания. Но что случилось потом? Почему потухли прожекторы в их глазах? Как ему самому прогулять тот день, когда его взгляд потухнет и превратится в слепую пленку?

Он хотел попасть на обещанное в афише «Шоу диковинных персон», но не пустили родители. Все тот же коротышка на входе не следил за возрастом. Кто откажется от лишних билетов? Но мама заметила строго: «Там одни непристойности. Он дылда, а умом мальчик». Отец сутуло пожал плечами и денег на билет не дал. Хоть ему и самому хотелось бы снова оказаться в шатре.

— Можно я хотя бы в тире постреляю? Здесь все из школы. Я с ними домой пойду!

На самом деле он увидел, как Бор с компанией пошли за шатер.

На задах их было трое.

Женя затаился в тени и наблюдал. Ребята передавали по рукам бутылку. Старались не шуметь, но все равно срывались на громкий смех, толкали друг друга и спотыкались на ровном месте. Бор вытащил из-за голенища говнодава нож-бабочку. Лезвие сверкнуло электрической искрой, рукоятка защелкнулась. Он проткнул виниловый бок шатра и повел вниз. У Жени заныло под ребрами, как если бы пырнули его самого.

Ребята пихались перед проделанным оконцем.

Из-за спин зрителей было ничего не разобрать. Но вскоре толпа зашевелилась, расступаясь перед женщиной в откровенном наряде. Тончайшее трико, сквозь которое проступал каждый изгиб тела, украшали изображения переплетенных змей. Рисунок был правдоподобен до мельчайших деталей — пластинки, чешуя и черные бусины глазок точно запечатлены фотографом. Чудесная ткань так плотно прилипала к коже, что сквозь нее проступала даже россыпь бугорков на ареолах вокруг возбужденных сосков.

У подростков сладко напряглось в паху.

— Черт, это не костюм, — громко прошептал один. — Она голая!

Наконец каждому стало ясно, что змеи, расползшиеся по телу красавицы, были феноменальной татуировкой. От лодыжек и до линии на загривке, где начинали расти волосы, она была расписана фантасмагорией из тесных объятий аспидов. Мастер соединил рисунок и топографию тела, чтобы вдохнуть жизнь в линии и краски. Поверх кистей изображалась змеиная голова, в то время как на ладонях таилась влажная пасть. По внутренней стороне среднего и безымянного пальцев шли острые клыки, выписанные с искажением перспективы. Стоило женщине поднять руки и сложить пальцы в подобие морды, как окружающие видели перед собой не человека, а мифическое существо, из плеч которого вырастали змеи. Изощренные иллюзии превращали движения ее тела в шевеление гадов.

Она напрягала глотку, и тогда на шее угрожающе пульсировала змея. На обнаженной коже, на шкуре, выступали капельки пота, и вокруг распространялся пряный аромат ее тела.

Но будто мало было удивительной иллюзии, приводящей статичные картинки в движение — женщина-змея удивила всех дополнительным фокусом.

Сомкнув ладони, она соединила предплечья и прижала полусогнутые руки к телу. Крепкие груди втиснулись в образовавшийся треугольник. Ладонь обползла другую и вдруг сделала второй, невозможный оборот! Женщина подняла сведенные руки и закинула их за голову. Напрягшиеся груди подались вперед. Но всякий заворожено наблюдал, как плечи провернулись в суставах и руки все дальше ползли за спину. Ползли, как настоящие змеи.

Она крутила и выворачивала свое тело так, как не мог ни один гимнаст. Сплетала конечности в тугую косу. Оборачивалась корпусом так, будто в талии у нее помещался дисковый шарнир. Ложилась на пол и смыкала себя в мускулистое колесо. И все это время змеи-татуировки двигались, все быстрее распуская кольца тел.

Бор глядел на цирковую уродку и менялся в лице. Первоначальное возбуждение сменилось отвращением. Каким бы соблазнительным и сулящим фантастические сочетания любви ни было ее тело, все это было неправильно. Он тряхнул бритой головой и прогнал наваждение.

— Сейчас повеселимся, — сказал он и вытащил зажигалку — красивый металлический параллелепипед с большим чиркачем.

— Бор, ты чего? Не надо!

— Отвянь, я только подпалю.

— А если пожар?

— Смоемся. Не ссы.

— Но люди же.

— Видел, сколько их понаехало? Потушат.

— Нафиг, я сваливаю.

— Стоять! Вместе пришли, вместе драпнем.

— Ну, не знаю.

— Верно, Тём, ты никогда ничего не знаешь. Не ломай кайф.

Третий из компашки отмалчивался в стороне. Он высматривал путь для отхода.

Женю захлестнуло негодование. Лучший день в его жизни за долгие годы грозил завершиться подлостью. Он огляделся в поисках помощи. Под деревьями, на краю пустыря, плясал красный светлячок, разгораясь и затухая. В тенях стоял Длинный. Когда он затягивался сигаретой, отсветы красного уголька подсвечивали худое лицо, еще больше заостряя его черты.

У шатра чиркнула зажигалка. Женя решился позвать на помощь Длинного, но, когда обернулся, светлячок пропал. Скула, в которую врезал Бор, заныла, и боль подсказала ответ.

— Эй! — крикнул он. — Кончай, я людей позову.

— Кто там?! — Хулиганы обернулись. — Кал-линичев, ты, что ли? Давно в табло не получал?

— Я предупредил. Убери жигу!

— Да пошел ты!

— Пошел сам, Боров!

Истинную кличку Бора знал каждый школьник. Знал и боялся произнести на людях. Огромный и жирный. Тупой и злой. Вылитый боров. Свинья, которая измазалась в собственной злобе, как в луже навоза. Боров услышал и мгновенно рассвирепел.

— Гаденыш! — Бугай развернулся, загребая грубыми подошвами землю. Женя побежал.

Все стало простым и понятым. Он — маленький доисторический зверек, которого сожрет Боровозавр. Даже косточек не останется. Зайчик петлял между людьми и искал, где спрятаться. Сзади бухал топот, от которого дрожала земля.

— Убью гада!

На парковке ютился крохотный трейлер, единственный, в котором горел свет. Размером чуть больше собачьей конуры, но с приоткрытой дверцей. Женя сделал несколько обманных петель между машинами и нырнул внутрь. Согнувшись в три погибели, здесь сидел Длинный. Он сложил конечности, как паук, притаившийся в дупле.

В трейлере пахло восточными благовониями. На полу лежали маленькие подушки. На полочках по стенам стояли статуэтки диковинных людей со звериными головами, широкими улыбками, точно готовыми проглотить Вселенную, и слишком большим количеством рук.

— Он хотел поджечь шапито? — не удивившись незваному гостю, сказал Длинный. — Нехорошо. Я знаю запах горящей плоти.

Женя увидел слова Длинного. Оранжевые языки жадного пламени. Животных, кричащих человеческим голосом. Грязный синтетический дым, от которого дерет горло.

— Подожди. Я разберусь.

Расправляя суставы, Длинный выполз наружу.

Боров метнулся к циркачу, но звуков драки не было. Стало тихо, будто выключили все звуки.

— Ты ведь хотел посмотреть представление? Мне есть что тебе показать, — голос Длинного звучал глухо.

А потом Боров закричал. Высоко и пронзительно, срывая голосовые связки и переходя на визг. Он развернулся и припустил прочь. Бежал, не чувствуя тяжелых ботинок и лишнего веса. Вломился в заросли, и ветви рассекли ему лицо. На ссадинах рубиновыми бусинами выступила кровь. На ее аромат со всех сторон метнулись угловатые тени.

Тени, у которых было слишком много суставов. И каждая фаланга по контуру топорщились мелкими волосками. Тени дрожали. В их очертаниях угадывались хелицеры и педипальпы. Слишком много тянущихся лапок и нефтяно-черных блестящих глазков. С отчаянным криком Боров скрылся в лесной чаще, и тьма сомкнулась за ним.

Женя боялся выглянуть из трейлера. Даже Боров не заслуживал того, что может так напугать. Дверь резко распахнулась, и Длинный в расстегнутой рубашке заслонил собою проем. Под распахнутыми полами копошилось черное живое месиво.

Длинный забрался внутрь, складываясь, как телескопическая антенна.

Длинный занял собою все свободное пространство. И долго изучал Женю. Каждую складку на одежде, маленький шрам под левым глазом и мысли, читающиеся на обороте глаз.