«Шурка»

Елена Малова

Шурка

Как Шурка бегал в кино

В избе пахло ржаным караваем и варёной картошкой. Седовато-прозрачный дымок поднимался над закопчённым чугунком и медленно растворялся над головами едоков.

– Эхе-хе-ех. Шурка, слазь с печи. Вот настырный, – дед Яков тряхнул седой бородой. – Картоху без тобя сыдим.

Маруся с Татьянкой уткнулись курносовыми носиками в жестяные кружки, мать счищала кожуру с картофелины, тревожно поглядывая на настенные ходики.

– Энто кино… уже крутили… кажись, – подмигнул дед Яков.

Шурка свернулся калачиком, накрыл голову подушкой и беззвучно заплакал. В животе урчало. Кто-то заботливо погладил его пшеничные волосы, на подушку положил пятачок и ржаную краюху! Ах, какой чудной запах! Мальчик схватил хлеб, спрятал монетку за щеку и выскочил за дверь. Домочадцы испуганно ахнули, лишь матушка по-доброму улыбнулась ореховыми глазами. «Только бы успеть, только бы успеть» – Шурка перепрыгивал через сонных кур и шипящих гусей. Его кто-то окрикнул. Не оглянулся. Влетел в тесный кинозал. Протянул монетку завклубом Тихону, медленно выдохнув: – эх-эх-эх, опоздал.

– Ничаго… молодчина, что прибёг. Деньгу спрячь, потом мамке отдашь, – завклубом потёр ладони, мельком глянул на маленького щупленького мальчика: – Прибёг важный зритель, сызнова кино крутану!

Шурка смущённо опустил голову: – Дядя Тихон. Не крутите сызнова.

Ох, что тут началось! Зрители повскакивали с лавок, выкрикивая: – Сызнова не нать! Не хотим сызнова! Давай…

Тихон кашлянул в кулак и зычно рявкнул: – Цыц! Сказал, крутану, значится, крутану! А то кина не будет! Понятно?!

Вмиг народ притих. Пока начальник кинозала перематывал ленту, Шурка пробрался к детской лавке, присел рядом с Гришкой, Мишкой и Сёмкой. Кино снова закрутилось. «Почто меня назвали важным зрителем, – думал Шурка. – Не гожо энто».

Уже фильм закончился. На крыльце последние зрители обсуждали героический подвиг. В первом ряду сидел задумчивый Шурка.

– Слышь! Беги до дому! – Тихон глухо крякнул, гремя связкой ключей. – Мамка заждалась небось. Ступа, ступай.

– Дядя Тихон… – еле слышно пролепетал Шурка, смущённо потупившись в пол, – почто кликал меня важным зрителем?

– Из-за уважения малец, – Тихон присел рядом, невольно улыбнулся. – Твоёго батьку уважаю, значится, и тобе уважаю. Обязан яму жизнью. Эх, давно энто було. Тогда война была, будь она не ладная…

– Как в кино про Чапая? – удивлённый Шурка уставился на Тихона.

– Не-е, позже. Мы с фашистами воевали. Эх, страшная энта война. Стоко людей полегло… Враз Семёновка опустела. В селе всех мужиков забрали на фронт, остались старики, бабы и малые детишки. Перед войной трахтор наехал на твого батьку, шибко покалечил. Он при госпитале остался, я на Белорусском воевал. Эх, да вот беда, ранило меня. Лечился в госпитале, где твой батя служил. Понимаешь, малец?

Шурка одобрительно кивнул: – Понимаю. Большой… семь лет уже.

– Смышлёный, ты Лёксандр! Так вот, слухай. Отправили меня коронить, – Тихон снял кепку, пригладил редкие седые волосы. – Твой батька коронил умерших раненых. Глянул, а я живёхонький, только без сузнания. В госпиталь привез, семье написал, что я жив. Женка моя похоронку получила. Вот так я сызнова народился. А твоёму батьке до конца жизни благодарен, и тобе, как сыну яго. Где он, в поле?

– Ага. Завтра приедет, – Шурка оживился. – Два круга на лисапеде по селу прокатит! И Марусю с Татьянкой!

– Сказывай батьке, что Тихон благодарственный поклон шлёт. Смотрю на тебя… вылитый батяня. Такой же рослый, – крякнув, протянул растерянному мальчику кулёк пряников: – вот, доржи-ка мятных жомков! Сестрёнок угостишь.

– Ух, вкусно пахнут, – мальчик втянул носом мятный аромат. Выбежал из клуба, прокричав: – Благодарствую! Пока!

Стемнело. Зрители разбрелись по домам. Шурка боязливо икнул: «Эх, припозднился. Страшно топерьша». Жил на другом краю Семёновки. В селе хоть одна улица, но длиннющая. Далёко бежать. Промелькнули сонные избёнки с ухоженными садами, старый колодец-журавль, ульчонка. Неподалёку послышались странные голоса.

Как Шурка убежал от хулиганов

Противный смех приближался. Шурка вздрогнул и зажмурился. Кто-то схватил его за плечо. По спине пробежали мурашки, подкосились ноги. Завоняло протухшей рыбой, дымком от костра и ещё чем-то противным. Кто же это? Почудилось, что какое-то чудовище тяжело дышит рядом… Кто это? Может, какая-то злая собака?! Укусит или убежит?!

– Гы-гы-гы, гы-гы-гы… что за мелюзга? – злорадствовал махонький лысый дядька, во рту что-то блеснуло. Рядом с ним здоровенный толстяк зареготал так грозно. – И почто один?

Шурка боязливо втянул голову в плечи и зажмурился. Услышал голос Васьки конопатого, пахнуло луком. Как всегда, что-то крутил в ручищах. Жил через двор, горланил песни под старую гармошку, шатался по селу и ругался со всеми. В селе его побаивались все.

– Гы-гы-гы! Кто мешается под ногами?! – злорадно ухмыльнулся, затем противно рассмеялся Васька конопатый. – Да, гляньте! Вот удача привалила! Это же сосед, Шурик-лазурик, внучок Яшки бородатого. Помню-помню, как крапивой по пятой точке… Трам-пам-пам. А что?! Вздумал из меня человека сделать, в люди вывести… не получилось. Помнится, кур и яйца таскал с его двора. Жрать-то хотелось… вот такая житуха…

– Ща мелюзгу проучим крапивой, – зареготал лысый дядька. Но, осёкся. – Хотя, детей лупить, не хорошо это, мужики.

– Да ладно! – Васька конопатый сжал кулачищи, ударив себя по лбу. Заржав, поморщился от боли: – А что?! Проучим!

Испуганный Шурка икнул и побежал. Слышал за спиной, как Васька конопатый с дружками орали, что поймают и надают крапивой всем мелким мальчишкам в Семёновке. По пятой точке получить совсем не хотелось… «Только бы не догнали, – думал Шурка, – правильно дед Яков говорил, что Ваське не хватало отцовского кулака; тот замёрз в лесу, а мать не справлялась с сыном».

Вот и родной домишко с цветущим палисадником. Возле двора стояла встревоженная мать. Прислонившись к воротам, прислушивалась к ночной тишине. Шурка протянул ей пряники и, облегчённо выдохнул: – Маманя, маманя! Глянь, пахнут чудно!

– А хлеб, – мать покачала головой. – Голоден, сынок.

Шурка вытащил из-за пазухи ржаной ломоть. Ему было не до хлеба. Нужно предупредить Сёмку, Гришку и Мишку, чтобы остерегались противного Ваську и его дружков.

– Ступай в избу. Крынка молока на столе, – мать грустно улыбнулась: – Ой, Шурка, совсем запамятовала. Приходила учительша. Утром в школу пойдём.

– В школу? Завтра? – Шурка радостно подпрыгнул, воскликнув. – Конечно! Пойдём, маманя.

Помниться, как-то прокрался к школьному окну. Да грозный сторож прогнал. Вот бы постоять на крыльце, хоть одним глазком подсмотреть, что в таинственной школе спрятано. Наверное, много интересных книг, картинок.

– Дуняша, слышь! Мальца покорми, – в сенях кряхтел дед Яков, сворачивая самокрутку: – Эх-хох-эх, прытко бегать, силёнки надобны.

– Накормлю, спите папаня, – отозвалась Авдотья. Чуть слышно стукнули дверные навесы, в сенях скрипнули половицы, торопливо пробежал мальчик.

Шурка торопливо пил парное молоко, ликовал от счастья: «Ура! В школу, – думал Шурка, – научусь писать красивые буковки. Напишу письмо отцу». Зимой Мишка чертил буквы на снегу. Шурка торопливо повторил и запомнил. Вскоре по слогам читал книжки в местной библиотеке, но писать красивые буковки так не научился! Закрыл глаза: «Скорей бы наступило утро. Утром в школу с маманей пойдём. Осенью учиться буду».

Снилось, что на пушистом облачке парил над Семёновкой. Проплыл над старенькими избёнками с длинными огородами, низенькими баньками, скошенными полями, сосновым бором. Тот самый бор, куда сельские бабы и ребятишки ходили по грибы-ягоды. А за бором блестела река, на берегу которой раскинула свои лапы огромная мельница. Как красиво!

Утро. Солнечные лучи скакали по бревенчатым стенам, по селу брели сонные коровы, дворовые собаки заливались звонким лаем. Поджав босые ноги, Шурка томился на табурете. Ждал гостинец. В избу вошла мать, протянула огромный ком желтовато-блестящего сахара, из трюмо достала длинные ножницы.

– Не вертись! Вот ухо отрежу! Будешь знать, – белокурые волосы мальчика парили в воздухе и падали на пол медленнее, чем таял ком сахара. – Грызи не шибко быстро.

Уже догрыз сахар. Зажмурился. Наконец, Авдотья прошептала: «гожо», спрятала в комод противные ножницы, достала из сундука брюки и рубашку, которые одевались только «на люди».

– Глазища васильковые, как у отца. У Лексея. И волос ржаной, – Авдотья заботливо поправила ворот рубашки. – Вырос, сынок. Уже семь лет. Вона, почти с меня ростом.

– Ага, подрос. Выше комода, – Шурка мельком глянул на комод. Когда-то он был высоченным. Потом спешно заправил рубашку в брюки. Терпеть не мог брюки с замком и ремешком. – Эх! В этих брюках шибко не побегаешь ладно потерплю. Тока в школу.

– Сулка в сколу идёт! – сестрёнки хлопали в ладоши, весело прыгая вокруг брата: – Сулка в сколу идёт!

Авдотья спешно закрепила гребнем рыжие волосы, окрикнув сына: – Обуйся! Вернись! Слышь?!

Босой Шурка вышагивал по пыльной дороге с начищенными ботинками подмышками. Вот перекошенный забор злобного Васьки, ухоженный палисадник бабы Груни, колодец с высоченным журавлём… за колхозным садом деревянная школа.

– Ничаго! В церкву босым хожу, тока у крыльца обувку надёваю, – пробормотал Шурка, шмыгнув носом. – Глянь, маманя! Лавка, чтобы народ обувался. Ботинки беречь нужно. Дед Яков сказывал, когда в церкву ходили. Мамка, а Бог есть?