«Письма в трусах»

Евгения Хамуляк

Письма в трусах

Смотри на ребенка так, будто это самый лучший человек на земле. Смотри на него так во что бы то ни стало. Ты обретешь этого человека.

Вове очень очень было стыдно за мать. Он горько плакал и слезы обжигали лицо, оставляя красные полосы на юном лице.

Как можно было быть такою сволочью.

Вова стоял на коленях у открытого шкафа матери, там где располагались полки с ее нижним бельем. Трусы и лифчики, обычно аккуратно сложенные, чашечка в чашечку, стопочка в стопочку, сейчас неряшливо валились вокруг него. Это он их разбросал. Точнее повытаскивал, когда сам не зная почему, как будто его кто-то позвал, вошел в родительскую спальню, когда там никого не было, открыл шкаф и стал копаться в нем, даже заглянув в полки с мамиными трусами. Он обнаружил стопку писем, перевязанную тонкой бечёвкой, и упал на колени, словно подстреленный. С пересохшим горлом, бессочными губами стал читать одно письмо за другим. Одно за другим. Как во сне.

Они были от отца. От родного отца Вовы, который сидел в тюрьме, но он этого не знал. А также не знал, что тот писал сыну письма. Все это время. Сначала часто. Семь лет назад, Вове тогда было два года, папа писал каждый месяц и даже неделю, потом раз в полгода. Последнее получено год назад. Он писал красивым почерком правильным языком, без ошибок, с запятыми, Вова являлся отличником и поэтому отметил грамотность письма: что очень сожалеет как все вышло, что совсем не знает как исправить ситуацию, но просит не вычеркивать его имя из жизни Вовы.

Как же Вове было стыдно за мать, потому что она вычеркнула папу Сашу из жизни. Мало того, что вычеркнула, так еще и заменила лживым папой Ромой. Вова поджал губу, готовый расплакаться… но сдержался. Он хотел плакать за то, что чувствовал, что «этот мужик» так он называл отчима в последнее время, не является ему родным отцом. Чувствовал, только объяснить не мог.

Горькая большая слеза самовольно выкатилась и оцарапала, оставляя след на румянце мальчика.

Самое ужасное, выходило из письма, что он Владимир Александрович Рогов, а не какой-то там чужой Владимир Романович Сульгин, каким он себя чувствовал последние семь лет.

– Я Рогов, – твердо сказал Вова, дочитывая последнее письмо. А потом опять сложив все аккуратно в стопочку, перевязал бечёвкой и положил в карман, а бардак оставил как есть.

Евгения Хамуляк

Письма в трусах

Смотри на ребенка так, будто это самый лучший человек на земле. Смотри на него так во что бы то ни стало. Ты обретешь этого человека.

Вове очень очень было стыдно за мать. Он горько плакал и слезы обжигали лицо, оставляя красные полосы на юном лице.

Как можно было быть такою сволочью.

Вова стоял на коленях у открытого шкафа матери, там где располагались полки с ее нижним бельем. Трусы и лифчики, обычно аккуратно сложенные, чашечка в чашечку, стопочка в стопочку, сейчас неряшливо валились вокруг него. Это он их разбросал. Точнее повытаскивал, когда сам не зная почему, как будто его кто-то позвал, вошел в родительскую спальню, когда там никого не было, открыл шкаф и стал копаться в нем, даже заглянув в полки с мамиными трусами. Он обнаружил стопку писем, перевязанную тонкой бечёвкой, и упал на колени, словно подстреленный. С пересохшим горлом, бессочными губами стал читать одно письмо за другим. Одно за другим. Как во сне.

Они были от отца. От родного отца Вовы, который сидел в тюрьме, но он этого не знал. А также не знал, что тот писал сыну письма. Все это время. Сначала часто. Семь лет назад, Вове тогда было два года, папа писал каждый месяц и даже неделю, потом раз в полгода. Последнее получено год назад. Он писал красивым почерком правильным языком, без ошибок, с запятыми, Вова являлся отличником и поэтому отметил грамотность письма: что очень сожалеет как все вышло, что совсем не знает как исправить ситуацию, но просит не вычеркивать его имя из жизни Вовы.

Как же Вове было стыдно за мать, потому что она вычеркнула папу Сашу из жизни. Мало того, что вычеркнула, так еще и заменила лживым папой Ромой. Вова поджал губу, готовый расплакаться… но сдержался. Он хотел плакать за то, что чувствовал, что «этот мужик» так он называл отчима в последнее время, не является ему родным отцом. Чувствовал, только объяснить не мог.

Горькая большая слеза самовольно выкатилась и оцарапала, оставляя след на румянце мальчика.

Самое ужасное, выходило из письма, что он Владимир Александрович Рогов, а не какой-то там чужой Владимир Романович Сульгин, каким он себя чувствовал последние семь лет.

– Я Рогов, – твердо сказал Вова, дочитывая последнее письмо. А потом опять сложив все аккуратно в стопочку, перевязал бечёвкой и положил в карман, а бардак оставил как есть.