«Юрка Гусь»

Вильям Федорович КОЗЛОВ

Юрка Гусь

Повесть

ПРИЕХАЛИ, БРАТИШКА!

На восток, отстукивая километры, мчится санитарный поезд. Унылый лес подступил к полотну железной дороги. Костлявые руки осин и берез ловят клочья паровозного дыма. На пригорках, уткнувшись в промозглое небо шестами, спят причесанные дождем стога.

К подножке вагона серым комочком прилепился оборванный мальчишка. Словно флажки, трепещут на ветру его лохмотья. Рукава пиджака подвернуты. Полосатая подкладка лопнула и махрится. Поднятый воротник топорщит на затылке черные космы нестриженых волос. Тонкие, худые ноги в огромных солдатских ботинках упираются в подножку. Все на мальчишке худое, грязное, порванное. И только зеленая пилотка - новенькая. Красным угольком тлеет на ней звездочка.

Мальчишку со всех сторон обдувает холодный осенний ветер. Он забирается в рукава, холодит грудь и спину, охватывает тело ознобом. То вцепится в пилотку, пытаясь сорвать ее с головы, то швырнет в глаза хлесткие теплые капли, на лету подхваченные с паровоза. Но ветер - это чепуха. Спать хочется. Летучей мышью подкрадывается сон. Будто кто-то теплым, мягким крылом водит по лицу, приговаривая: "Спать нель-зя, спать нельзя, спать нель-зя". Это колеса так стучат.

"Спать нель-зя, спать нель-зя..." - в такт колесам шепчет мальчишка и закрывает глаза. На мгновение ему становится тепло. Тепло под одеялом!

Трах! Тах-тах-тах! - грохочет, мелькает все кругом. Мальчишка еле-еле успевает поймать цепкими пальцами холодный, ускользающий поручень. Громыхающий мост давно остался позади, а сердце еще колотится в груди.

"Спать нельзя! Понятно?!" - кричит мальчишка и сильно бьет головой о железную дверь вагона. Удар кажется гулким. Может быть, откроют?..

Он с тоской смотрит на мелькающие перед самым носом надоевшие телеграфные столбы, на березовые рощи, хмурый сосновый бор.

За дверью ни звука. В вагоне не слышат. "Буду петь, а то опять засну!"

Морща лоб, он старается припомнить какую-нибудь песню. Есть, вспомнил: "Иде-ет война-а народная-я-я-я, священная-я война-а-а..." - и запнулся. Дальше не знает.

Плохо... Вот у Гришки Ангела - это да! Как затянет, так хоть целый день... Мысли его путаются. "День, день, день... Какой день?" Опять колеса начинают назойливо бормотать человеческим голосом: "Спать нель-зя, спать нель-зя, спать нель-зя..." Руки и ноги становятся ватными, глаза слипаются, голова упрямо клонится набок.

Вагон дернулся, завизжали тормоза. Мелькнула дорожная будка, зеленым глазом весело подмигнул семафор: "Приехали, братишка!"

Проплыли фонари стрелок, прошумели длинные станционные постройки. Мальчишка прыгнул - и носом зарылся в пахнущий мазутом и шлаком песок, одеревеневшие ноги подкосились...

МИЛИЦИОНЕР ЕГОРОВ НЕ ЗНАЕТ, ЧТО ДЕЛАТЬ

Зеленый вещевой мешок вдруг зашевелился и бесшумно пополз под массивную вокзальную скамью. Задремавшая на плече соседки женщина сначала открыла один глаз, потом второй. Быстро сдвинула толстые колени, обтянутые рыжими шерстяными чулками, суетливые руки зашарили под ногами.

- Батюшки, украли! - Вертя огромной круглой головой, укутанной двумя платками, она визгливо причитала: - Туточка стоял мешок-то... Возле самых колен. А глядите-ко - нету!..

Женщину окружили. Прихрамывая, подошел низкорослый широкоплечий милиционер. Левая нога у него была заметно короче правой. Алюминиевая цепочка нагана при каждом шаге билась о залепленный грязью кирзовый сапог.

- Как сквозь землю провалился! Ни одна живая душа не проходила мимо... Как же я без мешка-то? А?

- А что в шелгуне-то было, тетка? - сиплым голосом спросил усатый худой старик с торчащими из ушей пучками седых волос. - Небось сало? Ну так и есть! - хмуро взглянув на корзинки и кошелки, сердито проворчал он. - В город собралась... Одним словом, так тебе и надо... Спекулянтка!

- Помолчим, граждане! Не мешайте наводить следствие.

Осторожно согнув левую ногу, милиционер заглянул под скамейку. Левая рука без двух пальцев подцепила за лямку мешок и потянула его на свет. Но мешок застрял, ни с места.

Тетка в рыжих чулках бросилась на помощь. Она ухватилась за оттопыренный угол - мешок выполз из-под скамьи. Из дыры торчал розовый брус сала со следами чьих-то зубов.

- Я же сказал - спекулянтка! - проговорил старик. - Я их, сволочей, за версту чую...

Женщина торопливо ощупала прореху.

- Ох и паразит! Успел-таки один кусок сожрать...

Милиционер с опаской шарил под скамьей. Нащупал детскую тонкую ногу, потянул...

Маленький, ощетинившийся, втянув голову в плечи, стоял мальчишка в кругу взрослых. Судорожным движением запахнул пиджак. Но пиджак оттопырился на груди: оттуда выпирал украденный кусок сала.

В глазах мальчишки нет страха: "Хоть на кусочки разрежьте, а я все равно не боюсь!"

- Чей будешь? Как звать, говорю?

- Никак! - буркнул мальчишка, быстро взмахнув длинными черными ресницами.

- А што это с ним разговаривать! - Тетка в рыжих чулках оттолкнула милиционера, выхватила у мальчишки из-за пазухи кусок сала и хлестко шлепнула по лицу.

Голова мальчишки мотнулась в сторону. Лицо посерело, и на нем выступили маленькие твердые скулы.

- Не трожь мальчишку, дурья голова! - возмутился старик. - У него брюхо с голодухи подвело... Не от хорошей жизни потянул твой поганый шелгун.

- Кончай базар! - крикнул милиционер и, подталкивая впереди себя мальчишку, пошел к выходу.

На улице темно. Ветер обрадованно заполоскал на мальчишке лохмотья. В привокзальном саду, высоко над головой, стукались друг о дружку голые ветви тополей. Пыхтел маневровый, набирая воду. Из трубы сыпались искры, озаряя покачивающийся над тендером водолей. Там, где поблескивающие пунктирные линии рельсов собрались в одну точку, ярко горел красный глаз семафора.

- Ну куда я тебя дену, чертенок? Пойдем в поселковый, что ли?..

Из сумрака выдвинулась высоченная водонапорная башня. Кто-то гремел ведрами.

- Куда бы тебя на ночь пристроить...

- Пусти ты меня, дяденька!

- Куда же ты, чудак, пойдешь? - попыхивая самокруткой, задумчиво сказал милиционер. - На вокзал сунешься - шею намылят. В избу на ночь глядя никто не пустит. Сам понимаешь, война. А на дворе слякоть... Сгинешь!

В уши, нарастая, лез гул. Все ближе, сильнее; казалось, небо дрожит, звезды пляшут. Это на запад прошли тяжелые бомбардировщики. Милиционер сердито посмотрел на присевший за дорогой дом. Сквозь маскировочный ставень пробивался тоненький лучик света.

- Опять бабка щель не заткнула, - пробормотал милиционер. - Пойти сказать, что ли? Постой, я сейчас...

Поднялся на крыльцо, но остановился и неуверенно спросил:

- А не сбежишь, чертенок?

Мальчишка молчал. Милиционер бросил цигарку на землю, затоптал сапогом.

- Пошли вместе!

Милиционер стучал долго. У мальчишки лопнуло терпение. Он изо всей силы двинул в дверь ботинком.

- Кто там? - послышался глухой старческий голос.

- Свои, Петровна, - бодро ответил милиционер. - Это я, Егоров.

Дверь, заскрипев, отворилась.

- Зачем пришел-то, родимый? - не очень приветливо встретила их бабка. - Опять постояльца привел? Вот наказание божье!

Изба пахнула на них теплом, запахами вареной картошки, подсолнечного масла. Егоров подковылял к маскировочному щиту, грубо сколоченному из картона и досок, засунул в щель палец.

- Разбомбит из-за тебя, бабка, немец... Сколько раз говорю: заделай щель.

Петровна, небольшая сухонькая старушка в серой вязаной кофте, приложила сморщенную ладонь к уху.

- Кричи громче, не слышу!

- Куда там... Не слышишь! Вот что, Петровна, пускай парнишка переночует у тебя... Одну ночь только, а завтра с товарняком в Бологое отправлю.

- Ночует... - Бабка, наклонив голову набок, недовольно оглядела мальчишкины лохмотья. - А грязищи-то на нем - воз! Куда я тебя положу? У тебя небось вшей больше, чем волос на головушке.

Егоров ушел.

Мальчишка слышал, как в коридоре он сказал бабке: "Покорми, Петровна, мальца, голодный он".

Бабка долго шарила в русской печи. Огромная двурукая тень двигала по стене локтями.

На столе, в который намертво въелась старая, порезанная во многих местах клеенка, появились начатая краюха ржаного хлеба, алюминиевая чашка с гречневой кашей, пол-литровая бутылка молока.

- Поешь, сынок.

Бабка уселась напротив и с любопытством уставилась на мальчишку.