«Childhood of the only lighthouse keeper»

Александр Кветный

Childhood of the only lighthouse keeper

Траурно-беспросветные морские воды частыми колебаниями разбивались о рваные скалы, обособившие высокий башенный маяк, расширявшийся к верху угловатым многогранником в закрытом вечной серостью дождевых туч небе, плачущем мелкими, но горькими слезами дождя, разбивающимися будто о крышку собственной заплесневевшей дощатой керсты и стекавшими к панорамным окнам, через конденсат которых капли продирали длинные впадины на плоскоти стекла стойкими высокими елками, оцарапывающими низы косматых облаков, и пропускали янтарный свет от легкой лампы на столе, где по обе стороны находилась пара тарелок, одна – с едой, другая пустовала, как желудок живущего впроголодь пилигрима, на одинокой клоустрафобной лодке причалившего к берегу.

– Иисус из тебя так себе – с улыбкой произнес сидящий на стуле Кормак, переведя ищущий взгляд с пищи на однотонные розовые стены, точно прибитые к бледному и похолодевшему потолку – пловец тоже…

Как только посуда опустела, парень встал и с секунду взглядывался в тряпичную куклу с явным перекошенным швом на голове, откуда кривыми корнями из каменистой почвы торчали оборванные беспорядочные нити, вьющиеся вокруг широких зенок-пуговиц:

– Но ты делал на удивление отменных кукол – шаг в сторону марионетки сопровожил жуткий скрежет проседающей вниз доски, подобно завыванию темных и пенистых вод в углублениях скал – в индустрии секса твои таланты были бы нарасхват…

Смотритель маяка, сцепив с полки шитый манекен, устремился к окутанному глиняно-блеклым цветом коридору с возвышенным черным прямоугольником двери, минималистичной точкой отмечавшей на себе круглую бледную ручку, потянув за которую Кормак оказался на обделенной таким еле уловимым светом лестнице, круто заворачивавшей в сторону, обвивая маяк давящей петлей оставшегося наедине с собой самоубийцы, подрагивающего ногами в безжизненной предсмертной конвульсии. Справа висел фиолетовый дождевик и разбавлял монотонно затемненное пространство. Вскоре под проливной ливень вышел сиреневый силуэт, тяжело ступив на скользкие камни, будто свалом сухих поленьев собранные в остров, омываемый безразличным океаном, что едва касался дна лодки, стоящей на песчаном берегу под утесом и скрывающей под белесой тканью очертания человеческого тела. По капюшону плаща беспорядочно бил проливной ливень, иногда задевал опавшие на лицо волосы, еле колышущиеся с каждым движением вперед, пока идущий не замер подле судна со скорбной кривой надписью "друг".

Несколько долгих почтительных мгновений медленно растянулись канатом, привязанным к одиноко болтающейся шлюпке с наполнением в виде угля, перетекая в решительный ход к карме корабля, за которую Кормак потянул "друга" на себя, отправив печально дрифовать по поверхности бескрайних и темных глубин беспокойных вод вместе с куклой, брошенной на белую простыню под странный зовущий птичий крик, истерзывающих пространство изниоткуда…

–…Я не хочу быть… – спутанные слова, волочась и падая, ползли к узкому выходу, не желая оставаться в спертой комнате-кладовке, заставленной стальными холодными стеллажами и пропитанной терпким смрадом бензина, мешавшегося с приятной пищей – быть один…

Парень поднял потяжелевшую раздутым и сморщенным телом утопленника голову вверх, к нависавшей с потолка петле, попытавшись подняться с поддержкой в виде табуретки в центре комнатки, после стараясь встать на собственную опору, и с шумом свалился вниз, как мешок подсгнившей рыбы, пойменной крепкими сетями в бездне темно-синих морей, он лежал в беспамятстве, разделяемый порогом, подобно отмеченному месту среза отделявшему шею ближе к плечам…

…На небо за твердым панорамным окном медленно опускалась ночь, окутывая сумраком еще недавно освещенную округу, где ныне в беззвездном пространстве горел лишь маяк, ярко расстилая точку бледного, будто от острой невыносимой боли, свечения в бесконечные дали распростертых на тысячи километров вод.

– Ублажать себя теперь трижды труднее – Кормак стоял, чуть поджав правую замотанную руку, вдоль запястья которой иглой сквозь тряпки проходила твердь палки и смотря в бездну пугающей кажущимся отражением лиц в небесной пустоте, подобной черным нитям на зенках куклы, усмешливо произнес – не самоудовлетворение, а самоизбиение палкой.

Внезапно и нежданно, как ворона, с жутким криком из рвущейся птичей глотки разбивающаяся о стекло в кровавую смесь мяса, костей и внутренностей, из угла донесся звон, извещающий о приходе незванных гостей:

– Непойманная рыба решила помочь в отсутсвие руки?

Он ухмыльнулся, чутко прошагав к выходу, по пути сцепив с полки фонарь в роде лампы, и спустился вниз, к еле различаемой во тьме двери, томительно ожидающей того сигнала жуткой неизвестности, прячущей внутри себя нечто страшное, неживое, резко произнесшее ровным тоном:

– Откройте, я новый помощник

Парень медленно, со ржавым скрипом отворил проход и высветил из сумерек пару чистых кожаных ботинок, выделяющихся, будто красное сияние маяка средь бледного отсвета мертвых звезд.

Обладатель строгой обуви хриплым голосом, подавая твердую руку, продожил:

– Так же звали моего отца – тот мотнул предплечьем, отшагнул назад, скрывая часть собственных отчертаний за заворачивачивающей в сторону стене, точно желающей скорей уйти от дискомфорта, медленно перерастающего в ужас ветром, степенно начинающим раскачивать верха деревьев, пока жесткие стволы не начинают ломаться.

– Звучит, будто у вас с ним не очень отношения – уже поднимаясь по лестнице за смотрителем, проговорил Аарон.

– Я сейчас покажу тебе что делать – прозвучало во тьме на секунду вздрогнувшей интонацией.

– Ага, и пойдешь спать – ответил другой отраженный эхом глас, когда ход в глиняно-синий коридор открылся.

– Нет – собеседник присел за стол, освещенный теплым светом потолковых ламп, кладущих тени на его лицо, подобно пустым черным зенкам рыб, томно ложащимся на садистически занесенный нож – я не просто съедобный кусок бесполезного мяса

– Не будь тупым бараном и ложись – четко отрубил мужчина, как бьют топором, напрочь высекая устойчивые кроны промокших насквозь от дождя елок…

…На утро, как только блеклый отсвет из маленького иллюминатора в спальне синеватым ударом попал в глаза, а светильники погашенно вглядывались в никуда, сонливо прячась в уставших тенях, Кормак проснулся и сел на жесткую койку, спустя мгновение услышав нового соработника:

– Как спалось и нихера не делалось?

– Паршиво – он быстрым движением прикусил нижнюю губу и шутливо сказал – будто ты всю ночь сношал орущих детей…

Брови оппонента сошлись над налитым злобой взглядом исподлобья:

– Не смей называть меня педофилом, ясно?

Поникшая и обремененная тишина давила на натянутые бильевой веревкой нервы, готовые бесшумно лопнуть, оставляя с хрустом упавшего с верха маяка человека, разбившегося о скалы, по которым медленно скатываются ошметки органов и ручьи крови, текущие в и без того до кошмаров встревоженные воды.

– Ты уже видел сдешних кукол? – торопливо спросил сидящий.

– Ты меня понял или нет, придурок? – тональность гневливых полухриплых фраз не сменилась, словно зацикленная запись помех на фоне еле различимого ора боли, заставляющего сердце сжиматься, содрагая остановкой весь организм.

…Рваные лоскуты скалистого берега и редкого леса булавками, иглами пронизывали складчатую ткань острова, избиваемого начавшимся в середие дня дождем, с громогласным предупреждением чернившим становящиеся еще более темно-серыми нарывы обросших облаков, агрессивно пускающих бесконечные капли, колотящие с дискомфортными и беспокойными звуками по крыше, что постоянным монотонным отзвуком долбили изнутри будто бы полой головы Кормака, выносящего сейчас коробки из пурпурных стен скорбно захламленной шитыми игрушками комнаты.

– Чем опять страдаешь? – контролирующий силуэт, облокотившись о стул и вновь приковав цепкие пронизывающие глаза к собеседнику, критикующе спросил.

– Ты сам себя сожрешь от недосыпа – парень нервно перестукнул пальцами по дверному косяку, твердой бескомпромисной петлей облегающим прямоугольник узкого прохода – готовлю тебе комнату

– Ты и тут облажаешься – грубо хмыкнул мужчина, продолжая давить собственным присутствием, ощущаемым вгоняемыми все глубже под ногти спицами, с каждым шевелением обнажающими сдавленные стоны страданий в безвыходоном и цветном, казалось, доброжелательном помещении.

Как только коробки с тряпичными игрушками оказались в комнатке первого смотрителя маяка, тот, поджав губы, медленно произнес:

– Мне нужно побыть одному.

– Ладно – Аарон быстро удалился из поля зрения, наконец оставляя Кормака наедине, доставшего марионетку с детским лицом и вышитыми женскими формами, которую, покрепче обхватив крепкой здоровой рукой и спустив штаны со звенящим звуком бляхи ремня, он вошел в месте специального отверстия с мягким силиконом внутри, продолжая процесс и уже легко постанывая от близкого надвигающегося внезапными приливом прозрачных и чистых вод к мрачному берегу грязи и камней…

…"я знаю, чем ты занимался, безнравственный ублюдок" – кривые резкие завороты чернил в истерзанных дрожью буквах на клочке бумаги парень зажал пальцами, кусая уже текущие маленькими ручейками крови мягкие, рвущиеся легким движением губы, искривившиеся в произношении забавляющей фразы: