«Дети Гомункулуса»

Людмила РУБЛЕВСКАЯ

ДЕТИ ГОМУНКУЛУСА

"Гомункулус — в представлении не­грамотных средневековых алхимиков — человекоподобное существо, соз­данное искусственно в колбе. На са­мом деле в колбе искусственное су­щество создать нельзя. Гомункулусов синтезируют в специальных автокла­вах и используют для биохимического моделирования”.

Братья Стругацкие

Гомункулус покачивался внутри стеклянной сферы, напол­ненной прозрачной зеленой жидкостью. Он был похож на пере­кормленного головастика с неестественно большими глазами. Время от времени с его толстых губ срывался серебряный пузы­рек и присоединялся к другим, которые жемчужинами колыха­лись вокруг.

Пан Твардовский раздраженно потряс сферу в руках, и пу­зырьки взвились вверх. Но гомункулус никак не отреагировал. Напрасно созданный кусок искусственной плоти... Разве стоило ради его создания застрять на год в этом забытом Богом горо­дишке, уединившись от соблазнов светской жизни в пропахшем прелой бумагой и жжеными травами кабинете! Не так он молод, чтобы попусту тратить свое время. О, молодость! Хорошо, когда женский взгляд манит сильнее, чем все привилегии и ученые зва­ния. И наплевать, что живешь в стране, которой правит слабый на голову король и лютая королева-мать. А теперь даже в этой глуши не укрыться от эха дворцовых ин­триг. В путь, снова — в путь, как Вечный Жид!

Пан Твардовский откупорил сферу с гомункулусом и подошел к камину. Но только собрался выплеснуть содержимое сферы на горячие угли, как пронзительный животный крик, смешанный с бульканьем, едва не заставил знаменитого некроманта уронить ценный сосуд на каменный пол. Гомункулус взволнованно хватал ртом зеленую жидкость, глаза его увеличились еще больше. Пан Твардовский с удивлением рассматривал результат своих, каза­лось, неудачных опытов.

— Вот как! Оказывается, ты вовсе не безмозглое создание. Что ж мне делать с тобой? Ожидать тут, пока поумнеешь, не могу. Взять с собой — хлопот не оберешься. Придется тебе, дружище, познакомиться с каким-нибудь местным колодцем. Большего, прости, не могу для тебя сделать. Выживешь — твое счастье.

Гомункулус плавно покачивался в зеленой жидкости, с его толстых губ срывались пузырьки.

После института меня “распределили” на завод, который по­чему-то назывался “почтовым ящиком”. Чем здесь занимались, я, однако, не скажу — а вдруг срок хранения этой государственной тайны еще не закончился? Детали, из которых на “ящике” дела­лось “что-то” стратегически важное, с заводов-"побратимов" из разных уголков советской империи должны были возить так на­зываемые “снабженцы”.

Снабженцев не хватало, и на каждый отдел время от времени приходила разнарядка: послать своего сотрудника в командиров­ку. Маршруты были самые разные: на юг и на север, в большие города и маленькие, никому не известные. Посыльный никогда не знал, что должен был привезти: иногда это была маленькая ко­робка, иногда — несколько больших.

Приходила “разнарядка” и на наше бюро. Мы занимались ук­рашением трудового быта: как могли, принаряжали интерьеры мрачных цехов “суперграфикой” и авангардистскими росписями, придумывали узоры мозаичной облицовки “курилок” и туалетов под Малевича и Кандинского, делали эскизы мебели, аквариумов, форточек и трансформаторных будок... Бюро, состоявшее из трех конструкторов, трех архитекторов и трех художников, восприни­малось начальством как сборище нахлебников. Зато мы сами счи­тали себя элитой и сохраняли атмосферу перманентного фрон­дерства.

Я завидовала “рекрутам” службы снабжения — коллеги воз­вращались из дальних краев, уставшие от впечатлений.

Наконец очередь дошла и до меня.

— Ну, Вика, отправляйся на “боевое крещение”, — сказал мой непосредственный начальник. — Смотри, не влюбись в кого по дороге...

Билеты до города, куда я направлялась, продавались почему-то только в железнодорожных кассах для военных. Ехать предстоя­ло всю ночь в общем вагоне, на деревянных скамейках. Но одно обстоятельство перевешивало все — тот город находился на са­мом берегу Моря! Не виденного мной, но представляемого во всем романтическом величии.

В вагоне над моим пальто силуэта “трапеция”, аккуратно сло­женном на краю деревянного сиденья, какая-то женщина повеси­ла сумку, из которой начала капать жидкость, похожая на испор­ченное масло. Наутро на правом боку моей “трапеции” темнело вонючее пятно. (Которое, кстати, так ничем впоследствии и не отмылось.)

Городок показался серым, неуютным, совсем непохожим на те города, что я знала. Насколько удавалось рассмотреть сквозь плотный туман, тут были сплошь невысокие каменные дома с подслеповатыми окнами и темными от времени черепичными крышами. Но улицы такие узкие, а дома стоят так тесно, что, ко­гда идешь между ними, они кажутся небоскребами, заслоняют почти все небо. И кажется, из каждого окна в тебя кто-то всмат­ривается, — может быть, сам город... На центральной площади красовался образец “объемной рекламы”, символ “западного влияния” — огромный ботинок с указателем на обувной магазин. И главная особенность, замеченная мной сразу, как только вышла из поезда, — запах моря. Нет, я не знала точно, как пахнет море. Но этот тяжелый, йодистый запах бесспорно напоминал о соле­ных волнах и свежей рыбе.

Нужный мне завод находился на окраине городка, там, где во­круг респектабельной многовековой застройки лепились уродли­вые наросты “хрущевок”. Обрюзгшая бледная женщина в прием­ной директора взяла заклеенный конверт, который мне было по­ручено передать от нашего «ящика», скользнула по мне выпук­лыми глазами и провела за начальственные двери.

Директор черной глыбой возвышался над столом. Его лицо было таким же бледным и обрюзгшим, как у секретарши, и даже, казалось, с зеленым оттенком.

— С “ящика” номер икс-игрек, значицца? — голос директора звучал низко и гнусаво. — Ладненько, ладненько, давно ждали оттуда человека. Все гадали, кого же пришлют. И вот, приятно видеть такого молодого симпатичного снабженца...

— Я, собственно говоря, не снабженец... Я художница. Дизай­нер по интерьерам.

— Отлично! Отлично! Творческий человек, энергичный, свет­лая голова... Такие нам нужны. Га-га-га... — директор засмеялся, словно заквакала лягушка. — Но, дорогая гостья, ваш заказ мы еще должны подготовить. Собрать, так сказать, все комплектую­щие. Сколько времени это займет, Алла Леонидовна?

— Минимум двое суток, товарищ Римант, — отозвалась секре­тарша.

— Ну вот, слышите? Так что не торопитесь, юная гостья, ос­мотрите наш прекрасный город. Он невелик, зато все друг друга знают, живем одной семьей. Думаю, скучать не придется. А зав­тра сходите на склад, быть может, все будет готово.

Не скажу, чтобы меня сильно обрадовала перспектива задер­жаться в этом слякотном городишке, но действительно... Почему бы не осмотреть незнакомые места? А главное...

— В какой стороне море? Как до него дойти?

Директор словно поперхнулся моим безобидным вопросом и приглушенно ответил:

— Море? До моря ехать нужно. Да не такой же погодой.

— Иди, иди, — зашипела мне в спину секретарша. — Товарищ Римант очень занят.

Гостиница оказалась рядом с заводом, в скучном ряду пяти­этажек, ничем среди них не выделяясь, кроме разве огромных букв на фасаде: “Салдуве”. От секретарши директора я уже знала, что это название переводится “солдаты” и имеет идеологически выдержанный смысл: во время последней войны под этим город­ком соединились не то три дивизии, не то три фронта, и таким образом место превратилось в символ солдатского братства. А вот и памятник, воплощающий упомянутое братство: напротив гостиницы, на пустыре, три монументальные фигуры, соединили поднятые вверх винтовки со штыками, образуя грозный трезубец. Вот они, “салдуве”... То бишь солдаты. Солдаты?.. Какие-то нестандартные каски у этих "салдуве", с полями, как рыбацкие башлыки. И сапог и с голенищами до колен. А у одного из гра­нитных героев даже была борода...

Нет, это все-таки не солдаты. Тут, возле моря, должны были стоять рыбаки. Три рыбака. Причем под ногой одного из них ав­тор памятника наметил очертания побежденного морского чудовища. Грубо высеченное из камня странное существо корчилось под рыбацким сапогом, бессмысленно выкатив глаза...

Нужно будет расспросить местных жителей про этот памят­ник.

Толстуха-администраторша выдала мне ключ. Ну что они в этом городе такие вялые, такие бледные! Видно, нездоровый климат... Зато моей соседкой по номеру оказалась жизнерадост­ная молодая особа, чуть старше меня, в импортном джинсовом “прикиде”. Волосы черными спиральками вились вокруг куколь­ного личика с неестественно большими светлыми глазами и пух­лыми губами. Соседка представилась “несчастной командиро­вочной Алиной”, которой скучно в этом поганом городишке. Очень хорошо, что к ней подселили такую симпатичную совре­менную девчонку. Мы тут развернемся...

Но я разочаровала веселую соседку, Я вовсе не считала себя современной. Я даже презирала само предположение о том, что­бы быть современной. Мне не нравилось мое время, меня раз­дражали туповатые ровесники, их примитивные ухаживания и голоса с кокетливым придыханием. Я любила прогулки в одино­честве, длинные юбки и вязаные шали. Не знаю, удалось ли мне объяснить это джинсовой Алине, но она фыркнула, подвела яр­кой перламутровой помадой губы, брызнула на себя французски­ми дальнобойными духами и выскользнула за двери, дав мне возможность наконец с дороги выспаться.

Проснулась я от ощущения, что к моему лицу прикасается что-то скользкое и холодное. За окном был вечер и туман. Даже не просматривался памятник трем рыбакам, хотя он должен был возвышаться перед самым окном.