«Темные сети»

Никита Владимирович Серков

Темные сети

Выражаю благодарность всем, кто помогал мне в подготовке этой книги. Я полагаю, ваши имена называть ни к чему. Вы и сами все прекрасно знаете…

Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

Шекспир. Гамлет, акт I, сцена IV[1]

И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы.

Пусть Бог не вмешивается…

Часть первая

Солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, но даже если бы оно стояло в зените, то из-за деревьев все равно ничего не было бы видно. Лес растворился в предзакатном сумраке…

Он уехал из дома ночью, если это место можно назвать «домом», но большей частью спал, хотя нет — с того момента прошло несколько дней, недель, месяцев… Но почему он тогда помнит только тот минивэн, дорогую машину с черным кожаным салоном? Куда они ехали? Мысли путались. Мальчик бежал уже несколько часов, стараясь не сбавлять темп, но сзади постоянно ощущалось чье-то назойливое присутствие. Казалось, что кто-то дышит в плечо, в затылок, поэтому останавливаться он просто не мог. По левому виску стекала и постепенно застывала кровь, а чуть выше зияла большая рана. Деревья пугали. Они, словно живые, издавали визгливый треск и никак не хотели расступаться, загораживая своими массивными хлесткими ветками дорогу. Мальчику казалось, что весь мир расплывался и куда-то падал, глаза отказывались верить тому, что видели, а ноги не слушались. Его кидало из стороны в сторону, но он, ведомый инстинктом, как дикий зверек, с сумасшедшей остервенелостью бежал вперед, разрывая полотно леса руками. В ушах звенел лай собак, который переходил в эхо какого-то визга или скрежета и, сливаясь со всем происходящим, становился зримым. Казалось, что весь лес пульсировал в такт бешеного ритма сердца ребенка и отдавался во все части тела, становясь грузом, тяжелой ношей, которая тянула к земле. Сумасшедшая беспокойная полоса препятствий, череда падений, сбитые в кровь, смешанную с грязью, руки, рана на голове, жажда и это параноидальное ощущение, что опасность поджидает за каждым стволом.

— Мама, мама, они здесь! Они рядом! Я должен их спасти.

Образ матери был фантомом, который теперь совсем затерялся в памяти, а может, его там и не было никогда. Но мальчуган повторял про себя: «Я должен их спасти», — и только это придавало сил его ослабевшему телу для продолжения бега.

Вдруг в материю всей этой какофонии внутренних звуков влилось что-то мягкое, родное, как колыбельная песня. Оно успокаивало, как будто шептало: «Иди ко мне, я обниму тебя!» Мальчик сбавил темп и перешел на шаг. Звук усиливался — значит, источник близко. Казалось, что безопасность рядом, где-то совсем недалеко. Еще несколько шагов — и стало понятно, что это было журчание небольшой речки, даже, скорее, ручейка или источника. Ребенок спустился к воде и, упав на песок, перемешанный с камнями, припал губами к водной глади. Он жадно пил эту воду, наслаждаясь каждым крупным глотком. Вода открыла ему глаза, ее слегка металлический вкус дразнил язык и освежал голову — все мальчишеское нутро на миг улыбнулось, празднуя первую, хоть и маленькую, но все же победу.

Присев у воды, он прислушался. Все звуки стихли, и стало как-то покойно, легко, все тело как будто парило. Вот только сердце не унималось, оно билось все сильнее и сильнее, не желая сбавлять темп. Напротив, он только ускорялся. Кровь приливала с такой силой, что возникало ощущение: еще немного — и она польется через край. На смену мимолетной легкости и прояснению пришла свинцовая тяжесть. В глазах усилилась рябь, сердечный ритм стал частью видимой картины мира. Мальчик лег и закрыл глаза. Но в темноте становилось страшнее. Грудь сдавливало еще сильнее, сердце просто рвалось наружу. Ребенок открыл глаза, попытался встать. Неуклюжее тело не слушалось, его повело к воде. Мальчик обернулся и бросил взгляд в ту сторону, откуда он прибежал. Ему почудилось, что в ветвях за деревьями кто-то есть, что кто-то наблюдает, как будто чья-то черная бархатная тень… Он вгляделся пристальней — там ничего не было, но теперь тень померещилась в другом месте, а затем еще в одном, и в новом! Мальчик попятился, оступился и упал в воду. Сердце, достигнув запредельных высот ритма, испугалось и замолчало. Дальше наступила тишина. Абсолютная. Лютая. Тишина. Только речка журчала и несла в своих водах кроваво-красный отпечаток детских слез…

Этот сон не давал покоя уже третий месяц. Всю зиму он снился с какой-то извращенной периодичностью в различных несильно отличающихся друг от друга вариациях. Эх, знать бы…

Виктор Демьянович Миронов[2] сидел на старой табуретке возле повидавшего виды раскрытого лакированного секретера и рассматривал фотографии, на которых то и дело мелькали куски обгоревшей мебели, разбитые окна, черные угольные разводы на стенах паба, разбитая посуда и кровь. Много запекшейся крови. Он остановился на одной фотографии, на которой был изображен клочок чего-то черного, обрывок обгоревшей ткани, спаянный с куском плавленой пластмассы. На обороте стояла надпись: «Часть рюкзака (вероятно)». Следователю нужно было подпитаться воспоминаниями, снова окунуться в тот день, после которого прошло уже полгода, — как бы больно это ни было. Хотя теперь все это, скорее, доносилось эхом, звенящим писком в ушах от громкого и разрушительного хлопка. В секретере царил сильный беспорядок, что было необычно для МВД. Стопки с фотографиями людей, мест, кипы исписанной бумаги, документы, папки, тексты. Больше ничего необычного в этой комнате не было, кроме секретера, в котором хранилась полугодовая кропотливая работа следователя и который каждый раз запирался на ключ.

Виктор Демьянович прекрасно знал, что за ним следят. Несколько раз ему даже удавалось застать слежку врасплох, но теперь «они» стали осторожнее, а потому догадаться, в какой именно момент за ним подсматривают, Миронов не мог. Теперь он полагал, что «они» поуспокоились. МВД не раз за последние месяцы заставал у себя дома беспорядок и прекрасно понимал, что если ему перестали угрожать, значит, он не приблизился к разгадке ни на йоту. К тому же все, что хранилось в секретере, не представляло никакой фактической ценности — может, только фотографии. Все догадки, мысли, важные факты Миронов, как и прежде, записывал в отдельную тетрадь, которая всегда была при нем. Он брал ее на работу, клал перед сном под подушку и, даже когда ходил в душ, не забывал прихватить с собой, оставляя ее на корзине с бельем.

«Записка — почерк — исследовать.

Новый губернатор — кто он?

Чем не угодил старый?

Взрыв — изучение. Кто взорвал и почему?

Повесили на — «далее фамилии»***

Видео задержания — кто сделал? Смотреть…

Останки, тела — фото. Где доказательства?

Экспертизы и заключения по убитым?

Пропавшие без вести, опознанные, процедура опознания — кто этим занимался?..»

И так далее и тому подобное. Разрозненные клочки мыслей, обрывки записей, заметки на полях. Одним словом, то, что можно случайно забыть, но делать это в сложившихся обстоятельствах нельзя категорически. В целом, вот что хранилось в тетради и что вкратце произошло за все это время.

Анонимная записка, которую МВД обнаружил в книге своего погибшего друга, с высокой степенью вероятности была отпечатана на том же принтере, что и все письма убийцы в маске, а следовательно, преступник мог ее написать… только когда был уже мертв! Начальство наотрез отказывалось подшивать улику к делу, ссылаясь на недостаточность оснований и отсутствие веских доказательств. Тем более Миронов проходил по делу только как свидетель и не имел к нему никакого профессионального отношения. Повесить убийство на мертвого к тому моменту убийцу никак не получалось. И это впрямую приводило к вопросу, оставшемуся без ответа: кто такой Н? Судя по всему, во всей этой отлаженной схеме, начинались сбои. Экспертиза показала, что заряд находился под столиком, за которым сидели Миронов с другом, вероятно, в рюкзаке, начиненном поражающими элементами. Чтобы снять все подозрения с друга и откинуть версию со смертником, в которую МВД отчаянно отказывался верить, ему пришлось немного подкорректировать свои показания. Камер видеонаблюдения в баре не было, а то, что было, — муляжи с красным фонариком, купленные в ларьке по две тысячи за штуку. Дешево и сердито!

Все, что удалось выяснить от оперативника Александра насчет сообщения с незнакомого номера на телефон Миронова в тот день, — это то, что оно было отправлено из бара или максимум в радиусе пятидесяти метров от него. И возможно, именно это сообщение или последующий звонок, как и любой другой, совершенный в непосредственной близости к заряду, могли привести к детонации.

Друга хоронили в закрытом гробу. Тела и вещи так разметало, что сложно было понять, кто где… Те немногие улики, которые могли пережить взрыв, уничтожил мощный пожар. То, что осталось от Лехи, выдали родным не сразу. Криминалисты и эксперты работали долго. Похороны состоялись через месяц, уже после задержания подозреваемых. Миронов помнил этот день вспышками. Вот он плачет в церкви, вот пьет с семьей за общим столом…

Тетя Зина, мать Лехи, низенькая полная женщина с большой копной крашеных рыжих кудрявых волос, находила успокоение в суете, в заботе о гостях на похоронах ее сына. Она все время сновала между стульями, нарезала все новые и новые закуски, салаты, и в какой-то момент просто села за стол, выпила стопку, опустила руки вдоль тела и, ссутулившись, уставилась куда-то в пустоту. Она не плакала, не могла. Может, не умела…

— Это я виноват, тетя Зина, — тихо себе под нос начал изрядно подвыпивший Миронов. — Я был рядом, я накликал беду…