«Семнадцать мгновений весны»

Юлиан Семенович Семенов. Семнадцать мгновений весны

Памяти отца посвящаю

Сначала Штирлиц не поверил себе: в саду пел соловей. Воздух был студеным, голубоватым, и, хотя тона кругом были весенние, осторожные, похожие на тонкую акварель, снег еще лежал плотный и без той внутренней, робкой синевы, которая всегда предшествует ночному таянию.

Могучие стволы старых деревьев были черные; пахло в парке свежезамороженной рыбой. Того, сопутствующего весне, сильного запаха прошлогодней еловой и осиновой прели еще не было, а соловей заливался вовсю — щелкал, рассыпался трелью — пустой и беззащитной в этом черном, тихом парке.

Штирлиц вспомнил деда. Бородатый, с мохнатыми бровями старик умел разговаривать с птицами. Он подманивал синиц, садился под деревом и подолгу смотрел на пичугу, и глаза у него делались тоже птичьими — быстрыми, и птицы совсем не боялись его.

— Пинь-пинь-тарарах! — высвистывал дед.

Синицы отвечали ему — доверительно и весело.

Солнце ушло, и черные стволы деревьев опрокинулись на белый снег фиолетовыми ровными тенями.

«Замерзнет, бедный, — подумал Штирлиц и, запахнув шинель, вернулся в дом. — И помочь никак нельзя: только одна птица не верит людям — соловей».

Штирлиц посмотрел на часы: было ровно семь.

«Сейчас он придет, — подумал Штирлиц. — Он всегда был точен. Я сам просил его идти от станции через лес, чтобы ни с кем не встречаться. Ничего. Я подожду. Здесь приятно ждать — такая красота...»

Этого агента Штирлиц всегда принимал здесь, в маленьком особнячке на берегу озера. Эта конспиративная квартира была самой удобной: тихая, вдали от людских глаз, в дубовом лесу. Он три месяца уговаривал обергруппенфюрера СС Поля выделить ему деньги на приобретение виллы у детей погибших при бомбежке танцоров «Оперы». Детки просили много, и Поль, отвечавший за хозяйственную политику СС и СД, категорически отказывал Штирлицу. «Вы сошли с ума, — говорил он. — Можете снять что-нибудь поскромнее. Откуда эта тяга к роскоши? Мы не можем швырять деньги направо и налево! Это бесчестно по отношению к нации, несущей бремя войны».

Юлиан Семенович Семенов. Семнадцать мгновений весны

Памяти отца посвящаю

Сначала Штирлиц не поверил себе: в саду пел соловей. Воздух был студеным, голубоватым, и, хотя тона кругом были весенние, осторожные, похожие на тонкую акварель, снег еще лежал плотный и без той внутренней, робкой синевы, которая всегда предшествует ночному таянию.

Могучие стволы старых деревьев были черные; пахло в парке свежезамороженной рыбой. Того, сопутствующего весне, сильного запаха прошлогодней еловой и осиновой прели еще не было, а соловей заливался вовсю — щелкал, рассыпался трелью — пустой и беззащитной в этом черном, тихом парке.

Штирлиц вспомнил деда. Бородатый, с мохнатыми бровями старик умел разговаривать с птицами. Он подманивал синиц, садился под деревом и подолгу смотрел на пичугу, и глаза у него делались тоже птичьими — быстрыми, и птицы совсем не боялись его.

— Пинь-пинь-тарарах! — высвистывал дед.

Синицы отвечали ему — доверительно и весело.

Солнце ушло, и черные стволы деревьев опрокинулись на белый снег фиолетовыми ровными тенями.

«Замерзнет, бедный, — подумал Штирлиц и, запахнув шинель, вернулся в дом. — И помочь никак нельзя: только одна птица не верит людям — соловей».

Штирлиц посмотрел на часы: было ровно семь.

«Сейчас он придет, — подумал Штирлиц. — Он всегда был точен. Я сам просил его идти от станции через лес, чтобы ни с кем не встречаться. Ничего. Я подожду. Здесь приятно ждать — такая красота...»

Этого агента Штирлиц всегда принимал здесь, в маленьком особнячке на берегу озера. Эта конспиративная квартира была самой удобной: тихая, вдали от людских глаз, в дубовом лесу. Он три месяца уговаривал обергруппенфюрера СС Поля выделить ему деньги на приобретение виллы у детей погибших при бомбежке танцоров «Оперы». Детки просили много, и Поль, отвечавший за хозяйственную политику СС и СД, категорически отказывал Штирлицу. «Вы сошли с ума, — говорил он. — Можете снять что-нибудь поскромнее. Откуда эта тяга к роскоши? Мы не можем швырять деньги направо и налево! Это бесчестно по отношению к нации, несущей бремя войны».