«Друзская сага»

Марк Квит

Аркадий Маргулис

Виталий Каплан

ДРУЗСКАЯ САГА

Предисловие

Галилея парит в дымке, словно огромная цветастая птица. Зной. Млеют жёлто-зелёные холмы с пологими, как по лекалу наведёнными склонами. Клубятся белоснежные созвездия — цветут вишни, черешни, сливы, миндаль… Чудо, волнующее утомлённый солнцем глаз. Ицхак спохватился — будто от дрёмы, увидев знак «Хорфеш». Сразу свернул и, едва вписавшись в поворот, вылетел за разделительную полосу. Затормозил у деревянного домика с вывеской «Козьи гостинцы». Обернулся назад, взглянул на Бенциона. Оба молчали. Можно было ехать дальше, или немного постоять, заглушив «Мазду». Кастовая тишина, предвестница пророчеств. Ицхак, задрал подбородок к небу, прикрыл глаза ладонью и напевно, на нерве, словно нанизывая звуки на басовую струну, возвестил:

— Слушай, Израиль. Господь — Бог наш, Господь один!

— Аминь, — подтвердил Бенцион, и, чтобы усмирить неловкость, принялся рассматривать вывеску, — давай заглянем, может, это судьба.

Ицхак, поправив кипу, кивнул.

Дверь распахнута, внутри свет, никого. Холодильная витрина с шедеврами из козьего молока. На крючке ценник. Под ним на столике, покрытом шерстистой тканью, шкатулка-касса. И тут же старинные весы подле древней радиолы.

— Ты когда-нибудь видел подобное? — удивился Бенцион.

— Говорят, в Европе полно семейных магазинчиков. Самообслуживание. Едешь по сельской местности, вывеска, сворачиваешь в минишоп… Деликатесы напоказ, без продавца. Список, стоимость, коробочка для оплаты. Проще некуда… выбираешь, рассчитываешься, едешь дальше. Я спорил с попутчиками — в Израиле такое нереально.

Взяли йогурт, по пирожку с корицей, оставили деньги и записку с добрыми словами.

— Кажется, дружище, это не просто продукты. Чувствуются домашние тепло и свет, — признался Ицхак, вгрызаясь в ароматную выпечку. Солнце подогревало улыбку.

Дорогу выбирать не пришлось, «Мазда» покатила по центральной улице. Выглядевшей скорее традиционно, чем экзотически. Подле домов выпас автомобилей — чаще «Мерседесы», «BMW», «Ауди». Нараспашку кафе, рестораны, пекарни, магазины, прилавки. В лавчонках, словно вывернутых наизнанку, бесчисленные ненужности — приманка неразборчивому туристу. Шмотки с камушками, блёстками и осколками зеркал, разнокалиберные сувениры с видами всего, что положено увидеть в Израиле. Россыпи неказистых туфелек, выделанных под золото и серебро, расписной фарфор, медные, жарко начищенные сковороды, от гигантских до порционных. Всё привлекательное издали, но топорное вблизи. Исключением, разве что, мебель и коврики, в плетении которых друзы искусники.

Мучительный запах кофе с кардамоном. И встречные спешат поздороваться.

— Закрой окно, — прокричал Ицхак навстречу ветру, — кондиционер зря ишачит… направление — юг?

— Или открой! Вправду, фимиам! Когда ещё вырвемся сюда!

— Бедняга Мансур, — вздохнул Бенцион, ленивый в движениях, но с расторопной мимикой, — парень слишком привязан к отцу… Это мы, евреи, перестали чтить стариков. Ждём случая спровадить в Дом престарелых… И утешить совесть наследством.

— Не преувеличивай.

— Ни грамма. Как есть.

«Мазда» возносилась по вздыбленному шоссе словно из ущелья. Или низвергалась, как в пропасть.

Ицхаку всё ещё хотелось возразить, но сдоба умиротворила. Отвлекала скученная обособленность подворий. У всех на въезде стоянка, подарок для кого ни возьми, от гостя до хозяина. Постройки с расчётом на внуков и правнуков — гармония обстоятельного взгляда на жизнь с ощущением будничной радости. Нарядность мировосприятия — легендарная черта друзов — первым делом обнаруживается в архитектуре. Крыши-террасы, балконы, арки, лестницы с колоннами, балюстрадами, гипсовыми горшками и фигурками львов. Стены чистые, светлые, реже выкрашенные в торжественные тона.

Сбавив скорость на повороте, «Мазда» втянулась в лабиринт, где со встречным транспортом не разойтись.

Показалось, стало темнее, тише. Или отсрочили правила. Кто едет первым? Не обсуждается — сначала шейхи, после по старшинству. Гости — вне очереди. Дорогу в любом случае уступят, предложат развернуться возле дома, где за столом во дворе домашние дарят улыбки, и дети восторженно машут руками.

Ицхак осторожно, как на экзамене, крутил баранку, стараясь не ободрать внедорожник в тесноте о камень.

Ицхак передёрнул плечами:

— Ничего не слышал об этом.

— Пора бы. Дом Собраний. Там учат детей правилам жизни. Крупицам религии. Постигший их становится «посвящённым». Укаль, как они называют.

— Запомню. Что дальше? Все пути ведут в Рим?

— Не факт, знаешь ли, не факт, — огляделся Ицхак.

Выбор оставался за ним, но улочки рассыпались, как порванные бусы. Разбежались кто куда. Главная нитью вилась к солнцу, и «Мазда» грузно взобралась на площадь, затопленную зноем.

Близился полдень.

— Кажется, Народный дом — уникальность… то похороны, то торжества, — проговорил Бенцион, тоже внимательно осматриваясь, — не стоит ждать траура в окнах.

— Наверняка… — ответил Ицхак, — у друзов комфортное отношение к рождению и смерти.

Мимо просеменили женщины, шёпот терялся в шорохе одежд. Обе в светлых платках и тёмно-синих платьях, мешковатых, словно с чужого плеча. Ицхак с чувством приподнял над рулём руки — кто знает, как встретят они вопрос незнакомого мужчины. Притормозил возле живописного старика. Вислые усы, мраморно-белый тюрбан и необъятные галифе.

— К гадалке не ходи, дресс-код фанатика веры, — предостерёг Бенцион, — на службе друзы терпимей к моде.

Дед царапнул взглядом «Мазду».

— Доброе утро, шейх, — почтительно высунулся из окна Ицхак, — хочу спросить, как добраться к Народному дому…

— Вы, вижу, к семье Букия? — в иврите старика не слышалось арабского акцента.

— Верно, к ним… — сдержанно ответил Ицхак.

Старик не спешил.

— У покойного Хасана пятеро сыновей, которому из них вы приятели?

— Мансуру…

— Достойный юноша… Служите вместе? — растягивая слова, поинтересовался он.

С обеих сторон выстраивались машины.

— Точно, — согласился Ицхак, воздержавшись от разъяснений. Место службы Мансура не тема для бесед с первым встречным.

— У меня трое пацанов. Один в полиции, двое в армии… Арчи Шустера знаете?

— Ещё бы. Без пяти минут генерал, — ответил Ицхак, уязвлённый фамильярным отношением к командиру.

Старик стоял на своём:

— Дружбан мой. Мы с ним на офицерском курсе были… много годков назад.

Солнце перегородило зенит. Движением завладел ступор. Сколько ждать — вопрос лишний. Если шейх счёл нужным говорить, значит, так надо. Старик в галифе неприкосновенен и всегда прав. Никто не выражал недовольства.

Возле Народного дома машины впритирку к стенам, не разъехаться, но ни криков, ни ругани. Из уважения — к месту, семье покойного и врождённого достоинства. Без надсады, суеты и драматизма.

Припарковались, колёса тронули бордюрный камень. В двух шагах кладка османских времён, чуть выше щепетильная англосаксов. Вровень с алой черепицей, как марево, Нижняя Галилея. Ретроспектива до горизонта, соблазн больше западный, чем восточный.

— Ты помоложе, — пропустил Ицхак Бенциона.

— Зато ты постарше… — возразил тот, но, ощутив взгляды из окон, осёкся и шагнул вперёд.

Внутри покой и прохлада, десятки мужчин хранят память. И безмолвствие, мера отсчёта бесконечности, внезапности и замкнутости.

Ицхак и Бенцион не уловили, в какой момент прервалась тишина, даже не попытались объяснить себе, как проморгали. Шаркнул о пол шелест, высвобождая движение. Словно взвился смерч, подняв с места всех единым всплеском. Бенцион отшатнулся назад, натолкнувшись на Ицхака. Оба смутились. Но, не застав среди скорби ни осуждения, ни насмешки, двинулись дальше.

К ним подошёл Мансур. Втроём обнялись. Прижались головами. Красноречивее слов.

Вокруг стояли братья. Безусые юноши. Кряжистые, как вековые дубы, мужчины. Седоусые шейхи. На лицах достоинство и величие. Ожидание без тревоги и суеты.

Мансур подошёл к ближайшему, пожал руку, затем к следующему и дальше, не пропуская. Ицхак и Бенцион двигались за ним, поровну разделяя заботу.

Обойдя всех, устроились на пустующих стульях. Бенцион, слегка смущённый, закинув ногу на ногу, увлёкся портретами вождей. Отвлёк шейх, весь в чёрном, бесстрастный, словно сошедший с холста. Он наклонился, шепнул что-то и ушёл. Ицхак вопросительно глянул на приятеля. Бенцион промолчал. Парнишка с кувшином и стопкой стаканчиков предложил ему воду со льдом.

Пить не хотелось, но полагалось. Восток, неправедный зной. Исчерпается нефть. Запасы газа. Или исчезнут драгоценности. Лишь бы воды хватало. Без воды земля на солнце — ад. С водой пустыня — оазис.

Когда Мансур стал знакомить Ицхака и Бенциона с братьями, дверь помещения открылась. Снова, как по команде, все поднялись. Вошедший произнёс слова соболезнования. Кем бы он ни был, арабом, евреем, или друзом — горе сильнее ненависти. Горе примиряет и роднит. Он двинулся вдоль рядов, выражая почтение каждому. И, наконец, пожав руки Ицхаку и Бенциону, устроился рядом.

В закутке возились женщины. Те, что встретились возле Народного дома. Остро запахло кофе.

Четверо братьев служили в армии офицерами, лишь пятый, Мансур, «чёрная овца», как назвал себя сам, до поры до времени тащил лямку прапорщика полиции. Нынче браться могли ему позавидовать. Добраться до звания старшего офицера госбезопасности дано немногим.