«Ключ. Холостой прогон»

Крутой детектив США

Э. Каннингем

Хью Пенткост

Холостой прогон

Крутой детектив США. Выпуск 13: Сборник Романы:

Пер. с англ. Р. Н. Поппеля, М. А. Петрунькина -

СПб.: МП РИЦ «Культ-информ-пресс»,1996. - 302 с. — (Выпуск 13).

ISBN 5-8392-0114-6

Э. Каннингем

1. Человек в подземке

Мы живем в обществе изобилия, изобилие и является нашей целью. Некоторые называют свое внутреннее состояние уверенностью в завтрашнем дне, но никакого благополучия эта уверенность не приносит — можете хранить её хоть у себя в погребе, хоть в сейфе. Компоненты счастья сложны. У меня есть жена, и я её люблю. У нас четырехлетняя дочь, которую мы обожаем. Вы знаете, что такое четырехлетняя дочь? У нашей девчушки голубые глаза и золотистые кудри. Её волосы, лицо, фигурка — всё сделано будто по нашему заказу, чтобы доставить нам максимум удовольствия. В мире, где большинство людей страдает, на нашу долю выпало очень мало страданий, но это не означает, что я не испытываю горечи и досады.

Я испытывал эти чувства, когда у меня открывались глаза на мое истинное положение в обществе. А глаза открывались каждый день, и преимущественно когда я возвращался домой со службы. Моя контора на углу Четырнадцатой улицы и Парк-авеню, она называется «Штурм и Джефф». Это солидная, удачливая архитектурная фирма со штатом около сорока служащих. И среди них я — скромный чертежник, приносящий домой в конце недели сто тридцать два доллара. Я зарабатывал бы больше, будь я водопроводчиком или плотником, проблема, однако, в том, что меня не обучили этим ремеслам, как и никаким другим, приносящим приличный доход. Меня готовили к работе с синьками и чертежами, я был белым воротничком и каждый вечер уходил со службы в пять, если меня не просили задержаться, что случалось по крайней мере дважды в неделю.

Тогда я задерживался на службе, хотя сверхурочных мне не платили. Я звонил жене в Телтон и говорил: «Срочная работа, дорогая». — «Задерживаешься?» — «Да, на час или два».

Мой кульман стоит рядом с кульманом Фрица Мэйкона. Он философ. Любит повторять: «Жизнь таких людей, как я и ты, полна безмолвного отчаяния». Конечно, он не выдающийся философ, но более глубокой характеристики нашей жизни, пожалуй, не дал бы никто. Он даже не оригинален, потому что каждый раз, добираясь подземкой до автобусного кольца на Сто шестьдесят восьмой улице, а оттуда автобусом до Телтона, я обнаруживал, что мое отчаяние стало ещё глубже. Когда мне исполнилось тридцать пять и я начал взрослеть, до моего сознания дошел тот факт, что у меня нет будущего, что я ничего не смогу достичь и никогда не буду зарабатывать многим больше, чем сейчас. Фриц видел единственное возможное решение моей проблемы в замене её другой. В частности, он предложил мне завязать знакомство с одной из тех полуголодных девиц, которыми кишит город. Тогда, по его словам, мои нынешние проблемы показались бы мне пустяками. К сожалению, я зарабатывал слишком мало, чтобы завязывать какие бы то ни было знакомства.

С утра стоял превосходный прозрачный, холодный мартовский день, небо было нежно-голубым, с набегавшими белыми облачками. Я с нетерпением ожидал момента, когда смогу вновь пересечь город на подземке, и даже надеялся, что доберусь до Телтона засветло. Но Джо Штурм, сын одного из владельцев фирмы, вручил мне очередную сверхурочную работу, которую я сумел закончить лишь к шести часам. Фриц вышел со мной и, пока мы шли вместе, рассуждал о недостатках и достоинствах положения сына хозяина.

— Брось терзаться, — сказал я. — Его сыновьями следовало быть нам с тобой.

— Но мы не его сыновья.

— Да, не его.

Фриц каждый вечер добирался пешком до Пенсильванского вокзала, а оттуда поездом в Эмитивиль, на Лонг-Айленде.

Мы дошли до перекрестка, и я пожелал ему доброй ночи.

Он пересек Восьмую авеню, чтобы отправиться подземкой в центр, а я спустился на станцию, откуда поезда шли к городским окраинам. Часы показывали шесть пятнадцать, и станция была запружена народом. Купив газету, я протиснулся в начало платформы и потратил цент на жевательную резинку — единственное, на что ещё годилась эта монетка.

Вдруг какой-то мужчина повис на моей руке и обдал меня тошнотворным горячим дыханием.

— Ради Бога, — невнятно шептал он, — помогите мне, мистер. Я болен, видит Бог, болен…

Жизненный опыт легко подсказывает, какой должна быть реакция: «Оставьте меня в покое, мистер, здесь полно народа. Почему вы выбрали меня?»

Я собирался произнести примерно такую речь, но внезапно остановился — он напомнил мне моего отца. Незнакомец не был забулдыгой. Он был без шляпы, но одет прилично. И конечно, болен. Седые волосы, голубые глаза — при других обстоятельствах он производил бы впечатление респектабельного пожилого джентльмена. Сейчас его лицо было искажено болью и страхом. И когда мне на память пришел мой отец, я — почувствовал, что становлюсь противен сам себе. Я решил помочь старику, чего бы это ни стоило, пусть даже появлюсь дома на час или два позже. Где-то в глубине моей души, убеждал я себя, сохранились ещё остатки доброты и порядочности.

Все это мгновенно пронеслось у меня в голове. На платформе толпился народ. Поезд медленно тронулся, с противоположной стороны стремительно приближался встречный, наполняя туннель громоподобным грохотом. Старик по-прежнему прижимался ко мне, глядя через мое плечо. Внезапно выражение боли на его лице сменилось неописуемым ужасом. Он с силой оттолкнулся от меня, рванулся назад, оступился и рухнул вниз — на рельсы. Времени затормозить у водителя не оставалось. Тело старика подбросило вверх, и в следующее мгновение по нему прошлись стальные колеса. Вопль ужаса, раздавшийся над толпой, был почти так же страшен, как и вызвавшая его трагедия.

Я с трудом протиснулся сквозь толпу возбужденных людей. Их рабочий день закончился так же драматично, как и мой, — лицезрением кошмарной смерти. Никому не пришло в голову задержать того, кого обнимал старик. Никто не остановил меня, не попытался заговорить. Мимо меня пробежали несколько полицейских. Они были частью людского потока, спускавшегося под землю. Весть о смерти распространяется быстрее звука.

Мое кредо было простым и ничем не отличалось от жизненной философии миллионов других людей. «Я не желаю, чтобы меня впутывали в эту историю. Оставьте меня в покое. То, что случилось, ужасно, но меня это не касается. Я не толкал его».

Последние слова соответствовали действительности. Я не толкал его. Но если бы я задержался на платформе, какой-нибудь шутник мог меня вспомнить. Потом его мозг начал бы усиленно работать, припоминая все новые и новые детали, которых его глаза никогда не видели. Это вполне естественно — так, во всяком случае, говорил профессор Нью-йоркского университета, читавший нам курс психологии. Профессор демонстрировал следующую сценку: он держал в руке банан, потом в аудитории раздавался выстрел, и все божились, что банан был револьвером. Мне не хотелось, чтобы кто-то клятвенно заверял полицию, что я толкнул старика. А в чем мог поклясться я? Освежив в памяти происшествие, я решил, что мог бы поклясться только в одном — я его и пальцем не коснулся. Он отпрыгнул назад. Поскользнулся. Упал под поезд. Вот такая последовательность. Я к этому не имел отношения, я только хотел помочь старику. Это я мог заявить под присягой. Он был болен и испуган — несчастный, трепещущий старик, умолявший помочь ему. Теперь, правда, уже никто не мог ему помочь. Абсолютно.

Так зачем мне здесь оставаться? Глазеть? Нет, это не та сцена, на которую стоит глазеть.

Был холодный мартовский вечер, но я вспотел, промок насквозь. Когда я переходил Сорок вторую улицу, город уже начал погружаться во тьму, один за другим зажигались яркие огни ресторанов.

Завывая сиреной, пронеслась скорая помощь. Останки соберут и сложат в водонепроницаемый мешок. Меня начало подташнивать, но я совладал со своим желудком и вскоре уже спускался в метро. Здесь поезда мчались с юга на север и с севера на юг. Здесь не было испуганных стариков, чьи трупы мешали тысячам усталых людей добраться до дома. С сердцем, преисполненным скорбью, я принялся за газету, хотя смысл мелькавших у меня перед глазами слов не достигал моего сознания.

За Сто двадцать пятой улицей половина пассажиров вышла из вагона, и оставшиеся смогли сесть. Я тоже сел. Мужчина, стоявший рядом со мной, сел напротив, и, оторвав глаза от газеты, я заметил, что он наблюдает за мной.

Он был худой, с длинными черными волосами, зачесанными назад и смазанными каким-то закрепляющим составом. Узкое длинное лицо и черные точки вместо глаз. Насколько я помню, на нем была сорочка в полоску, воротничок которой крепился к галстуку жемчужными зажимами. Он наблюдал за мной, не таясь, скорее даже демонстративно.

Он следил за мной внимательно и деловито, и, когда на Сто шестьдесят восьмой улице я поднялся и вышел из вагона, он тоже встал и пошел рядом со мной.

— Ключ, — сказал он.

Я испугался сильнее, чем следовало, даже если учесть, что большинство людей становятся крайне возбудимыми, когда на окружающих их привычных стенах появляются трещины. В этот день стены вокруг меня трещали во второй раз. И хотя мы живем в мире, где насилие демонстрируется часто и откровенно — в газетах, на телевидении, в кино, в книгах и журналах, сами мы крайне редко прибегаем к нему.