«Не мешайте девушке упасть»

Сан Антонио

Не мешайте девушке упасть

Глава 1

Если бы нашелся умник, способный сказать мне, за каким чертом я в тот день поперся в Париж, я бы охотно подарил ему весь второй этаж универмага "Галери Лафайетт". Знайте, что для того, чтобы сунуть свой длинный нос в Париж именно в тот момент, надо было не иметь в чайнике ровным счетом ничего Позвольте сказать вам сразу, широкоэкранно и в цвете оккупация в самом разгаре, и столица - последнее место на этой поганой планете, куда я мог сунуться Только не подумайте, что у меня есть дело в том или ином смысле Сан-Антонио парень честный Я всегда горбатился только на французское правительство и никогда не работал ни на себя, ни на другую фирму, кроме той, что имеет девиз "Свобода, Равенство, Братство". Когда я заметил, что бедняжку Марианну* оттрахали, то попросил моих начальников перевести меня в резерв и удалился в мой домик в Нейи Так что я провожу время за чтением детективов и рыбной ловлей, а моя славная Фелиси изощряется в приготовлении жратвы Вот только детективы попадаются один дурнее другого, а рыба так перепугалась фрицев, что уже несколько месяцев не видно даже ее хвоста В общем, жизнь пошла невеселая как для рантье, так и для плетельщиков соломенных стульев Может быть, именно с тоски я и поехал в город Взглянув в то утро в зеркало, я дружески кивнул смотревшему на меня типу, здорово напоминавшему кузена императора Эфиопии Мне понадобилось не меньше десяти минут, чтобы понять, что кузен императора - это я сам У меня была такая рожа! Вообще-то я довольно красивый парень Это подтверждается тем, что девушки предпочитают мое фото эйзенхауэровскому Но в то утро моя физия напоминала морду факира, которому шутник заменил в доске резиновые гвозди на настоящие, взятые в скобяной лавке за углом. У меня были глаза больного льва и синела борода. Когда моя борода отрастает синей, это означает, что у меня неполадки с карбюратором: или из-за того, что я влюблен, или потому, что моя печенка требует независимости. Тогда я побрил кузена эфиопского императора и решил сводить его на прогулку. Улицы унылы, как романы Пьера Лоти. Таблички с готическим шрифтом вгоняют меня в черную тоску. В этом октябре Париж зеленее сосновой рощи. Только сосны здесь обуты в громко стукающие по мостовым сапоги... Я мечтаю об уголке, где люди ходят босыми. Это, наверное, так успокаивает! Ностальгия пробивает дыру в моем желудке, а дыры существуют для того, чтобы их заполнять (исключая те, что в швейцарском сыре). Я говорю себе, что моя быстро зарубцуется от рюмочки коньяку, который я могу принять в известном мне местечке, где подают отличные напитки в больших стаканах. Вот только местечко это находится у площади Республики, и добираться до него надо на метро. В этот час в его переходах нет почти никого. Я иду по станции "Ар э Метье" рядом с типом, спешащим, кажется, не больше моего. В тот момент, когда мы выходим на платформу, подъезжает поезд. Мы - тип и я - заходим в один вагон. Кажется, мы сегодня единственные пассажиры метрополитена. Поезд трогается, проезжает метров двести и останавливается. - Ну вот!- ворчит мой попутчик.- Опять воздушная тревога. Я начинаю метать громы и молнии. Надо же так влипнуть: сесть в метро, чтобы поехать закинуть "лекарство" в свою фабрику по перевариванию пищи, а вместо этого проторчать час или два в подземной конуре тет-а-тет с совершенно незнакомым типом. Я смотрю на него: это высокий мужчина, одетый в темное. Его можно принять за профессора философии. Волосы незнакомца подстрижены бобриком, что еще больше увеличивает его рост, а утиные глаза похожи на ботиночные пуговицы. Кисти руку него длинные. Лицо просто дышит интеллектом. - Как вы думаете, можно курить во время тревоги?- спрашивает он. Я отвечаю, что мне плевать на правила так же, как на мой первый слюнявчик, и, чтобы доказать это, достаю из кармана сигарету. Он делает то же самое. И вот мы сидим один напротив другого с "Голуазом" в зубах и роемся в своих карманах в поисках огня. Первым зажигалку нахожу я и, прикурив, придвигаю огонек соседу. Он тянет вперед свою голову и вдыхает. В этот момент наши взгляды встречаются, и я испытываю странное ощущение, природу которого понять пока затрудняюсь. Кажется... Да, мне кажется, что глаза длинного что-то говорят. Я их знаю - не его глаза, а те предупреждения, что они мне посылают. Сигарета типа загорается. - Спасибо,- говорит он и распрямляется. И вдруг я понимаю, что было в его взгляде. Но уже поздно. Эта падла начинает садить в меня из револьвера, даже не удосужившись вынуть пушку из кармана своего пальто. Я получаю маслины прямо в пузо. Такое ощущение, что мое брюхо взрывается. У меня перехватывает дыхание, глаза застилает красный туман. Последнее, что я вижу, это разорванный пулями карман типа. Я выдыхаю: - Ты за это дорого заплатишь, сволочь! Туман сгущается. Мои кишки загораются. Я начинаю стонать и чувствую, что на этот раз уж точно отвалю в место, где порхают крылатые ребятишки. Однажды я ехал через Мон-Сепи. Вот это туннель. Всем туннелям туннель. Если в качестве попутчицы вы имеете красивую куколку, вы можете спокойно рассказывать ей, что говорил Адам Еве в тот день, когда они играли в папу-маму. Но если вы один - пардон: вам остается только закрыть моргалы и задать храпака. В этом чертовом туннеле собралась вся чернота того уголка Альп. Тьма непроглядная! Постепенно начинает светлеть. Я открываю глаза и изрекаю: - Мы выехали из туннеля. Моргаю. Солнце проникает во все мое тело. Чувствую на щеках что-то теплое, нежное и ласкающее. Мне требуется чертовски много времени, чтобы понять, что это дыхание Фелиси. Мои мысли тут же встают в ряд, как послушные девочки. - Ну что, я выкарабкаюсь? - Да, малыш,- шепчет Фелиси. Могу вам сказать, что от облегчения я выдыхаю столько воздуха, что его бы хватило, чтобы надуть дирижабль. Но тут в моих кишках загорается жуткая боль. Сразу же подходит очень хорошенькая малышка со шприцем в руке, снимает с меня одеяло и втыкает мне в задницу иглу. Эффект не заставляет себя ждать: боль исчезает, и я чувствую себя веселым. - Слушай, ма,- говорю я Фелиси,- ты, наверное, думаешь, что я влез в какую-нибудь политическую историю... Это не так, честное слово, и я не знаю, почему тот парень нашпиговал мое пузо свинцом. Фелиси вытирает с моего лба пот и говорит: - Не волнуйся. Но она быстро понимает, что ее совет производит на меня такое же впечатление, как стихи на корову. Она меня знает, и ей известно, что я не могу не психовать, когда меня пытается кокнуть первый встречный... - Что ты хотел сказать этой странной фразой: "Я понял его глаза"?спрашивает она.- Ты повторял ее несколько дней... Я подскакиваю: - Несколько дней! Так сколько же я тут провалялся? - Три недели. Я не верю своим ушам. - Это правда,- шепчет Фелиси.- Ах, мой бедный малыш, я так перепугалась... Я раздумываю над вопросом, который она мне задала. - "Я понял его глаза" означает, что, прежде чем тот тип начал стрелять, я заметил в его взгляде огонек, который горит в глазах тех, кто собирается прикончить себе подобного. Я не могу это объяснить, но ошибиться невозможно... Закончив говорить, я улавливаю легкий шорох в глубине комнаты. Немного поворачиваюсь и замечаю моего коллегу Берлие, разговаривающего с толстым коротышкой в белом халате. Мой приятель подходит ко мне. - Ну что, теперь ты работаешь мишенью? У него торжественный вид. Лысый череп тихо поблескивает при свете ламп, большой нос шевелится, в синих глазах, спокойных и наблюдательных, горит огонек любопытства. Он явно не понимает, как это Сан-А, ас из асов, мог так подставиться. - Слушай,- шепчу я,- у меня на пузе должна быть отличная "молния", так что извини, но смеяться мне больно.. Его аристократическое лицо оживляется. - Так что же с тобой произошло? Признаюсь, я ничего не понимаю. После воздушного налета тебя нашли в вагоне метро, плавающим в собственной крови, как выражаются газетчики. Прости мое любопытство, но я бы хотел знать, как ты дал себя подстрелить. Я быстро выкладываю свою историю. Берлие отводит глаза. - У тебя есть соображения о том, почему это случилось? Понимаю, к чему он клонит. - Никаких. С самого начала оккупации я сижу тихо. Если бы ты мог меня просветить, то доставил бы мне большое удовольствие. Он наклоняется ко мне. - Не мели чушь. Ты состоишь в подпольной группе? Тут я начинаю злиться. - Ты совсем чокнутый! Я же тебе говорю, что сидел тихо, как новорожденный. Спроси Фелиси... Я не выхожу из дома. Мне даже кажется, что в моих мозгах начали расти грибы. Слушай, ты же знаешь, что от такого старого друга, как ты, я бы не стал ничего скрывать! Эта стрельба в метро оставляет меня в полном недоумении. На этот раз Берлие, похоже, поверил. - Ничего не понимаю,-говорит он. В этот момент меня охватывает слабость. Ко мне приближается медсестра. - Его лучше оставить в покое,- говорит она.- На сегодня хватит. Она наклоняется надо мной, и это позволяет мне увидеть, что груди у нее просто пальчики оближешь. Она дает мне понюхать какую-то гадость, и я сразу же чувствую себя лучше. - Слушай, Поль,- говорю я коллеге,- как только я смогу держаться в вертикальном положении, моей первой заботой будет найти мужика, принявшего мой пупок за "десятку" своей мишени. Хочу тебе сказать сразу, что, когда я его найду,- изрешечу, как дуршлаг. Пока Берлие чешет затылок, я любуюсь своей сиделкой. Я пока еще не знаю, в какой больнице нахожусь, но могу вас уверить - дело здесь поставлено отлично. Если эта девчоночка не является сестрой-близнецом Мисс Европы, то тогда она уж точно - модель Жана-Габриеля Домерга. Люблю платиновых блондинок с такими формами и с такими белыми зубами. В голом виде она должна очень радовать глаз... Что особо приятно - у этой киски совсем не строгий вид. Она охотно смотрит на меня и улыбается с выражени-ем, которое не нуждается в комментариях. - Послушай,- спрашивает вдруг мой коллега,- может, кто-то хочет тебе отомстить? Он, очевидно, шутит. - Если бы до войны,- отвечаю я,- мне предложили пересчитать всех парней, готовых молить бога о том, чтобы я попал под паровоз