«Стамбульский ребус»

Ахмет Умит

Стамбульский ребус

© Е. Ларионова, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление.

ТОО «Издательство «Фолиант», 2021

Легендарный город царя Визаса

Посвящаю драгоценной памяти

моего дорогого друга Али Тайгуна

Вчера я взирал на тебя с холма, милый Стамбул.

Бог смотрел на Царя. То была церемония приношения даров: день благодарственной молитвы, момент расплаты, час благоговения. Словно священный подарок, Бог преподнес им этот прекрасный кусок земли, выступающий в море орлиной главой. Ветер волшебной силой наполнил паруса кораблей; земля, будто роженица, превратила брошенные в нее семена в дивные плоды; море стало щедрым и даровало им вкуснейших из рыб. Бог ограждал народ от горестей. Теперь пришел его черед. Царь должен был выполнить предначертанное, то, что и полагалось, — сдержать свое слово. Он схватился за широкий, остро наточенный кинжал.

Бог смотрел на Царя. Небольшую площадку заливал молочноголубой свет. Повсюду чувствовался запах моря. На открытом помосте Царь ощутил подступавшую огнем влажную прохладу. Почуял ее и молодой бык, замерший возле алтаря. Животное вздрогнуло всем телом. Вздрогнули и четверо воинов, с трудом удерживавшие молодого быка. Вздрогнул жрец в шаге позади быка. Но не вздрогнул Царь. Он не улавливал незримого прикосновения ветра, не замечал прохлады, от которой мурашки бежали по телу. Приблизившись, лишь медленно поднял свой кинжал.

Бог смотрел на Царя. Тот, представ пред ним, остановился, почтительно поднял голову. Взглянул на трезубец в руках у Бога. На это вселяющее страх оружие, которое одним ударом могло низвергнуть на дно моря целое царство. Благоговение в его сердце обратилось в страх, и он стремительно отвел взгляд. На какой-то миг все на площадке замерло: ветер, дувший с моря; бык, черная шкура которого яростно подергивалась; воины, сдерживавшие быка. Вдруг надо всем нависла пугающая тишина. Подожди Царь еще немного — и затишье превратится в вечное проклятие, помедли чуть-чуть — он разгневает Бога.

Он немедленно должен заговорить. Дальнейшее ожидание невозможно.

— Эй, Посейдон! — прогремел он. — Эй, бог морей, сотрясающий землю, бог лошадей! Сын Крона и Реи! Брат Зевса и Аида! Эй, сильнейший из бессмертных! Тысяча благодарностей тебе! Преклонение! Море любви! Всё это — тебе!

Ты не отвернулся от нас. Не оставил нас с тех пор, как мы отправились в путь из Мегар. Был рядом с нами в нашей участи. Не испытывал на нас свой гнев. Не вызывал бури перед нашими кораблями. Не обращал свой трезубец против нас. Ты усмирял моря, делал их милостивыми и благодатными.

Эй, самый величественный из богов! Вечный властелин морей! Покровитель переселенцев из Мегар! Не будь тебя — не отыскать нам края, с трех сторон охваченного морями. Не будь тебя — не основать нам нашего юного города, колоссом вознесшегося над плодородными землями. Если бы не ты — не быть нам ни на суше, ни на море. Ты, любящий нас как собственных детей! Ты, проявивший к нам сострадание, явивший нам свою милость, защитивший нас! Мы желаем воздать тебе свою благодарность — принести в жертву этого быка. Просим: прими наш дар. И впредь, как и до сего времени, не отказывай нам в своей милости, храни и оберегай нас. Не откажи, сделай так, чтобы и прочие боги были добры к нам. Лишь ты любишь нас больше всех. Оттого что ты наделен силой и величием.

Казалось, Бог не услышал этих слов и продолжал смотреть извергающими пламя глазами на юного царя юной страны — Визаса. Царь не почувствовал ни капли огорчения из-за такого равнодушия. Не утратив ни в коей мере своего почтения, он пал на колено, приветственно склонил голову. Потом выпрямился и, как воин, твердо нацеленный на свою жертву, пошел к черному быку, которого с трудом удерживали четверо. Бык заметил кинжал раньше приближавшегося к нему Царя. Солнце, будто стремясь известить о неминуемой катастрофе, направило свои лучи на поверхность металла, и те отразились в глазах животного. Бык изо всех сил потянул веревки и попытался сбежать с этой небольшой, со всех сторон пропитанной запахом моря площадки, избавиться от блеска, бившего в глаза. Пытаясь вырваться из плена, он потащил стражников за собою.

Но воины не позволили ему сбежать, крепко удерживали веревками мощное животное.

Бог смотрел на Визаса. Тот не спеша приближался к быку. Почуяв запах Царя, животное еще сильнее взволновалось, его ноздри яростно раздувались. Воины уже не справлялись с ним. Жрец, державший деревянную чашу для крови, давно завел песнопения. Визас застыл перед величественно прекрасным быком и, прежде чем вонзить свой кинжал, с почтением взглянул на свою жертву. Бык тоже устремил на Царя свой взор. Он смотрел с напряженным любопытством, словно хотел разгадать, что же произойдет. Нельзя было заставлять ждать ни Бога, ни быка. Царь снова крепко-накрепко ухватился за рукоять. Сделал шаг, занес кинжал снизу и воткнул в горло быка. Кровь начала хлестать в чашу, удерживаемую жрецом, но бык все еще стоял на месте. Немного погодя он вздрогнул от боли и что есть силы подался вперед. Если бы не воины, бык рванул бы вперед, разбрызгивая кровь, пока не испустит дух. Но крепкие руки не позволили ему сделать это. Силы быка иссякли: он припал на пошатнувшиеся передние ноги, потом шумно завалился на правый бок.

Бог смотрел на Царя. Но тот уже не обращал внимания на Бога. То ли впечатленный видом крови, которая лилась на него, то ли повинуясь первобытному инстинкту, он никак не мог отвести взгляд от только что убитого животного. Ярость в глазах быка угасала, теперь они глядели беспомощно и печально. Царь не жалел о содеянном; сердце его наполнилось покоем: он исполнил свой долг. Но отчего-то не мог перестать смотреть в тускнеющие глаза своей жертвы.

Звезда и полумесяц

Оцепеневший взгляд жертвы был прикован к Ататюрку. Мужчина выглядел лет на пятьдесят: глаза темные, руки закинуты за голову, ладони соединены будто в молитве. Запястья связаны нейлоновым шнуром. Ноги раскинуты и повернуты к морю. Прямые, подернутые серебром волосы разлетелись по мрамору; воротник жакета из табачного цвета кожи и бежевая рубашка потемнели от запекшейся крови. Если бы не элегантная бородка с проседью, я бы с легкостью увидел глубокий порез на горле жертвы. Он-то, вероятно, и стал причиной смерти. Не раз мне доводилось видеть картины, подобные этой, но то ли из-за раннего утра, то ли по причине приближающейся старости, взглянув на труп, я вдруг почувствовал тошноту. Повернулся в сторону моря — воды его понемногу светлели.

Прямо передо мной проплыли два городских пароходика — пара крепких морских трудяг. Каждый оставлял после себя пенный след на слегка подрагивающей голубизне вод. В районе Сарайбурну дул легкий ветерок. Занимался молочно-голубой рассвет. Удивительный запах моря заполнил все вокруг. Деревья у подножия дворца, отделенного от нас асфальтовой дорогой, уже давно покрылись цветами. Кажется, вот-вот начну вспоминать старые добрые дни, Стамбул моего детства. Размытые виды, обрывочные звуки, осколки событий… Но нет, ни одно воспоминание не всколыхнулось в памяти. Внезапно я почувствовал на себе тяжелый взгляд. Поднял голову и вздрогнул: увядающий полумесяц на небе изучающе всматривался в меня.

Я думал, месяц, уступая утру, должен убывать, но он, напротив, рос, и с каждой минутой очертания его становились все более отчетливыми. От холода я дрожал как осиновый лист. Отвернулся от месяца. Поднял воротник пальто.

— Неужто совпадение? — голос скользнул эхом по маленькой площадке и утонул в конвульсиях моря. Это наш проныра Али интересуется. Он замер, уставившись на памятник Ататюрку. Было совершенно непонятно, к кому именно он обратился. Зейнеп среагировала быстрее меня:

— Что еще за совпадение?

Ее красивое лице выражало смятение, будто девушка упустила что-то важное. Рукой с повизгивавшей рацией Али указал на бронзового Ататюрка.

— То, что жертву оставили прямо перед памятником. — Он вопросительно посмотрел на меня. — Что скажете, инспектор? Совпадение?

Не зная, что ответить, я подошел к статуе. Одетый в светское платье Мустафа Кемаль погружен в глубокие думы. Взгляд устремлен на голубые воды. Я промолчал, поэтому Зейнеп продолжила вместо меня:

— То есть как? Хочешь сказать, это жертва Ататюрку?

— Думаешь, такое невозможно? — голос Али был спокоен, будто он рассказывал о чем-то вполне заурядном. — Каких только маньяков у нас нет…

Он прав, но раньше я никогда не слышал, чтобы Мустафе Кемалю приносили человеческие жертвы.

— Нет, — прошептала Зейнеп, вновь возвращаясь к осмотру убитого, — мне кажется, это стечение обстоятельств. Если бы его принесли в жертву, то умертвили бы прямо здесь.

Правой рукой в резиновой перчатке она указала на мрамор под головой трупа.

— Тут нет пятен крови. Тело перенесли уже после убийства. Не думаю, что преступление как-то связано с Ататюрком.

— Не знаю, не знаю… — Али, кажется, собирался продолжить спор, но его слова утонули в гудке автопарома, который проплывал мимо, разрезая волны. Приглушенный сигнал напоминал рев дикого первобытного зверя и уже начал стремительно угасать, когда снова раздался голос Зейнеп:

— Здесь кое-что есть.

Она попыталась вытащить из связанных рук трупа какой-то предмет.

— Что-то металлическое… Есть, достала!

Это была круглая вещица, которую Зейнеп сжимала указательным и большим пальцами.

— Монета, — пробормотала она. — И похоже, старинная.

Али попытался прочесть надпись: