«Немного света твоего»

Наталия Неткачева

Немного света твоего

В цветном разноголосом хороводе,

В мелькании различий и примет

Есть люди, от которых свет исходит,

И люди, поглощающие свет.

27 августа 2013 года

Бабочка была красивой. Самой красивой из всех, что она видела этим летом: большая, нежно-голубая с тонкой чёрной окантовкой крыльев. Игла, насквозь проколовшая хрупкое тельце насекомого, пришпилив его к плотной кремовой карточке, тоже была голубой и венчалась крупной красивой бусиной.

Ульяна задохнулась от восторга, любуясь неожиданным подарком. Переполняющие эмоции требовали немедленного выхода. Жаль, Артём сегодня гостит у бабушки, а папа ещё не вернулся с работы.

Девочка осторожно прижала к груди голубое великолепие и побежала на лоджию. Она знала, когда мама работает её лучше не отвлекать, но ничего не могла с собой поделать — так хотелось поделиться радостью. Возможно, мама тоже обрадуется и даже захочет нарисовать бабочку, она ведь такая красивая!

Вера Ремезова нанесла ещё несколько мазков, отступила в сторону, чтобы оценить результат и тоскливо скривилась. Пейзаж на холсте был копией раскинувшегося возле дома скверика — точной, даже красивой, но совершенно безжизненной, пустой. Не возникало ощущения, что листва колышется от порывов тёплого августовского ветра, что дети на площадке внизу шумят и беззаботно веселятся, скатываясь с горки и взмывая на качелях ввысь.

А ведь когда-то она умела оживлять бумагу с помощью кисти и красок: не бездумно копировать предметы, а именно писать, творить. Это было давно, кажется, целую вечность назад. Сейчас всё получалось мёртвым и тусклым. Словно то, что угасло в ней однажды, лишило жизнь яркости красок, трепетной новизны и восхитительной непредсказуемости.

Ощутимый толчок изнутри вернул в реальность и заставил устыдиться собственных мыслей. Да вот же она — настоящая жизнь! Зреет в ней, растёт и уже вовсю пинается. Она счастливее многих, кому не дано познать счастье материнства, так зачем грезить о чём-то минувшем, несбыточном? Но взгляд против воли цеплялся за неудавшийся рисунок и наполнялся прежней горечью.

— Мама! Мама, посмотри скорее! — вспугнув звонким криком сидящих на соседнем балконе воробьёв, в двери вбежала взволнованная Ульяна.

Её длинные светлые волосы разметались, щёки раскраснелись, серые глазёнки восторженно сияли. Она протягивала Вере открытку с голубой бабочкой, приколотой к бумаге иглой.

— Что это? Откуда? — Вера не торопилась брать в руки необычную экспозицию.

— Не знаю. Но это теперь моё, вот здесь так написано, — в другой руке девочка сжимала коричневый конверт из плотной бумаги. Чёрным маркером на нём было выведено «Для Ульяны».

Женщина почувствовала смутную тревогу. Было в этой бабочке что-то неправильное. Неуловимо знакомое.

— Кто это принёс? Курьер?

— Не знаю. Я нашла конверт на двери. Он был приклеен скотчем. Кто-то сделал мне подарок к первому сентября, да? — восторг Ули ни на йоту не угас.

Вера его не разделяла. Что за глупые шутки? Кому понадобилось приклеивать к двери конверт с мёртвой бабочкой для её дочери?

— Может, дядя Лёня прислал, у него есть такие!

— Разумеется, нет! — Вера категорично отмела столь нелепое предположение. — Он никогда бы так не поступил! К томуже у него коллекция тропических бабочек, а это обычная Голубянка. Их везде полно.

Но Ульяне было не важно, что насекомое — не уникальная редкость. Главное, оно только для неё одной! Ведь так написал тот, кто принёс конверт.

— Я могу оставить её себе, правда, мама?

— Не думаю. — Вера мрачно разглядывала анонимный подарок. Мёртвая бабочка, несмотря на красоту, выглядела зловеще. Тревога не отпускала. Ребёнок толкнулся сильнее, и к горлу удушливой волной подкатила тошнота. — Лучше выброси!

— Не надо, пожалуйста! — отчаянно взмолилась девочка. — Она мне очень нравится!

Тошнота усилилась, и Вера, не справившись с приступом обострившегося токсикоза, метнулась в уборную. Ульяна постояла пару секунд на лоджии, о чём-то сосредоточенно раздумывая. Над аккуратным курносым носиком залегла глубокая продольная линия.

— Не бойся, — наконец, тихо и немного торжественно шепнула она бабочке, — я тебя спрячу, а маме скажу, что выбросила. Я тебя никому не отдам, обещаю!

Когда на следующий день Ульяна не вернулась домой с прогулки, о странной бабочке никто не вспомнил.

Сотрудник следственного отдела одного из московских РОВД капитан полиции Денис Громов мрачно взирал на разложенные на столе фотографии. С центрального снимка, притягивая взгляд, солнечно улыбалась тоненькая светловолосая девочка в закрытом жёлтом купальнике. В руках она держала большую ракушку, а позади голубые морские волны ласкали песок одного из пляжей Анапы (так гласила надпись внизу).

Это не улучшило и без того испорченное настроение. Он вот тоже ещё вчера наслаждался бархатным сезоном, правда, на турецком берегу, а теперь отозван из отпуска в срочном порядке, видимо, как самый незаменимый.

На другом фото эта же девочка уже не улыбалась и, похоже, не дышала. Глаза были закрыты, как у спящей, но он слишком часто видел такие заострившие, словно отлитые из воска черты, чтобы обмануться. Мертва, однако видимых повреждений на теле нет. Признаки утопления и удушения, на первый взгляд, тоже отсутствуют.

— Причина смерти?

— Передозировка снотворного.

— И из-за этого меня сдёрнули с пляжного лежака? — недоверчиво уточнил Громов. — Из-за банального суицида?!

Орлов презрительно поморщился. Как и многие в отделе коллегу он, мягко говоря, недолюбливал. За это вот раздутое самомнение, высокомерие, цинизм, беспринципность, мелочность и множество других отнюдь не лучших человеческих качеств. А ещё за то, что тот появился, как чёртик из табакерки, — непонятно откуда. Вроде бы сразу после академии сумел протиснуться в следственный комитет, поработал там года полтора и ушёл в участковые, затем, кажется, был оперуполномоченным где-то в провинции, и вдруг, на тебе, снова в следователи переметнулся!

Такие скачки в их системе, как правило, ни к чему хорошему не приводят, да и не каждому позволяются. Верно сказано — деньги решают всё. А у папочки Громова этого добра на несколько жизней вперёд хватит. Удивительно, что сын до сих пор не полковник и не начальник РОВД. Последняя мысль особенно не понравилась: храни Всевышний от такого начальства! Пусть лучше мальчик в следака поиграет. Ему не жалко.

— Тоже мне, звезда отечественного сыска! Не только тебя сдёрнули, всем досталось. И это не банальный суицид, разве шеф не говорил?

— Не успел, торопился к прокурору. Сказал, ты введёшь в курс дела. Вот и вводи.

Громов неохотно плюхнулся в своё кресло, вытянув ноги и водрузив их по привычке на стол. На полноценный рабочий день настроиться никак не получалось. До чёртиков хотелось курить, но проклятущая противопожарная система, установленная весной, не позволяла расслабиться, как раньше, прямо в кабинете.

Орлов положил перед ним папку с делом.

— Вот, изучи для начала.

Денис наскоро перелистал страницы.

— Ульяна Ремезова — одиннадцать лет. Пропала 28-го августа, умерла 6-го сентября. Позавчера.

— Да. Продержалась всего 10 дней.

Громову не понравилось, как это прозвучало.

— Продержалась? Что, чёрт возьми, происходит? Она в «Последнем герое» участвовала?

Константин устало присел на край стола и вставил в дисковод диск с надписью " У.Р. Д-1».

— С «Последним героем» это ты в точку попал. Вот, взгляни, что получили родители девочки на следующий день после похищения. Думал меня уже ничем не удивить с нашей-то работёнкой! Но такой жути я ещё никогда не видел!

— Жути? Что там — расчленёнка? — скис капитан.

Нарваться на маньяка или очередной «глухарь» совсем не хотелось. Он всё ещё надеялся поскорее разобраться с делами и вернуться к прерванному отпуску.

— По мне так хуже.

Орлов пощёлкал мышкой и запустил просмотр видео с диска. На мониторе возникло изображение большой просто обставленной комнаты. Голые чисто выбеленные стены, узкая кровать, холодильник, стол, кулер с водой, стул, ЖК-телевизор на стене и много пустого пространства между ними. А среди всего этого мечется тоненькая детская фигурка. Мечется суетливо, неловко, отчаянно, словно дикий зверёк, брошенный охотником в клетку. Бьётся в запертую дверь, до крови сбивая костяшки пальцев, и кричит до хрипа, до срыва голоса:

— Пожалуйста, отпустите меня! Я хочу домой! Хочу к маме! Мама, мамочка!

Орлов резко выключил звук. Он просто не мог больше этого слышать — наслушался за последние дни так, что и во сне продолжал видеть мелькавшие на мониторе кадры. У самого подрастала шестилетняя дочь.

— Там больше ничего нового. До самой ночи одно и тоже, пока малышка просто не уснула, полностью обессилевшая, — грубовато объяснил в ответ на недоумённо приподнятую бровь коллеги. — В первый день ОН молчал.

— А потом?

Орлов достал из вмонтированного в пол сейфа ещё стопку дисков.

— Заговорил мразина! Вот поминутные записи всех десяти дней.

Громов неторопливо взял верхний диск и заменил им первый. Картинка на мониторе поменялась.

Теперь девочка сидела на кровати. Руки плотно, наверное, до боли стиснуты в замок, лицо, заплаканное и раскрасневшееся, приподнято вверх — в направлении чётко звучащего механического и безэмоционального, как у игрушек, голоса.