«Воскрешение из мертвых»

Николай Томан

ВОСКРЕШЕНИЕ ИЗ МЕРТВЫХ

Приключенческие повести

ТЕРРА ИНКОГНИТА

— Уж очень все мрачно, Алеша, — вздыхает Василий Васильевич Русин, дочитав последнюю страницу научно-фантастической повести сына, опубликованной в альманахе «Мир приключений». — Ведь не что-нибудь — целая планета превращается у тебя в космическую пыль. И не просто планета, а обитаемая, населенная разумными существами… Право же, это ужасно!

Он не смотрит в лицо сына — знает, какое оно. Алексей молчит — обиделся, значит… Надо бы утешить его, подбодрить чем-то.

— Сам не пойму, откуда у меня это чувство страха… Может быть, иллюстрации так повлияли? Художник не поскупился на мрачные тона… Ты не сердись на меня, Алеша, — на обсуждении тебе, наверное, и не то еще скажут. Я ведь и раньше говорил, что в твоей повести много спорного…

— А что же именно? — произносит наконец Алексей. — Существование Фаэтона? Есть разве какое-нибудь иное объяснение происхождению пояса астероидов между орбитами Марса и Юпитера? Не случайно ведь эти астероиды имеют осколочную форму. А осколочная форма — явное свидетельство взрывного их происхождения.

Все это известно и Василию Васильевичу. Существование в далеком прошлом между орбитами Марса и Юпитера планеты Фаэтон допускалось многими учеными. Может быть, они и правы, но что же тогда погубило Фаэтон? Почему астрономы не могут ответить на этот вопрос?

— Да по той причине, — восклицает Алексей, — что они считали его мертвой, необитаемой планетой!

— А что могло случиться с обитаемой, населенной разумными существами?

— Именно то, что описано в моей повести.

Василий Васильевич молчит. Доводы сына его не убеждают, но спорить с ним ему не хочется.

— Я догадываюсь, почему повесть моя не понравилась тебе, — задумчиво, будто рассуждая вслух, продолжает Алексей. — Наверное, у тебя сегодня какие-то неприятности на работе?…

— У меня лично — никаких.

— Не обязательно у тебя лично. Но случилось ведь что-то?

— Да, пожалуй… — помолчав, соглашается с ним Василий Васильевич.

Василий Васильевич задумчиво ходит по комнате, вздыхает.

— Если это секрет… — прерывает его молчание Алексей.

— Нет, нет, никакого секрета! Просто не знаю, как тебе все это объяснить… У одного нашего профессора пропал портфель с научными материалами…

— Ты-то тут при чем?

— Просто я знаю, сколько труда было вложено им в эту работу. Профессор не один день провел в моей библиотеке. Приходилось даже уступать ему свой кабинет, и он сидел в нем до поздней ночи, обложенный книгами, написанными чуть ли не на всех языках мира. Его интересовал в них главным образом математический аппарат, а он универсален. Не случайно один из наших известных ученых назвал язык математики «божественной латынью современной теоретической физики». Книгу Уилера «Гравитация, нейтрино и Вселенная», написанную таким языком, он считает «религиозным гимном нейтрино».

— А профессор, потерявший портфель с научными материалами, занимается проблемами нейтрино?

— Да, он не сомневается, что природа создала нейтрино с какими-то очень глубокими, но пока не очень ясными для нас целями.

— Но ведь исследования этого профессора не секретные, наверное, раз он работал в твоем кабинете?

— Официально его работа называется: «Возможное макроскопическое проявление слабых взаимодействий».

— Насколько я себе представляю, это пока сугубо теоретические работы. Что же вы так переполошились?

Василий Васильевич снова вздыхает.

— Дело, видишь ли, в том, что портфель свой он не потерял, а, скорее всего, его украли… Во всяком случае, я лично в этом почти уверен.

Не сказав больше ни слова, Василий Васильевич уходит в свой кабинет. Лишь перед ужином снова заходит к сыну.

— Когда будут обсуждать твою повесть? — спрашивает он Алексея.

— Завтра. Волнуюсь. И теперь ни в чем не уверен… Наверное, и в самом деле банальна придуманная мною катастрофа Фаэтона… Но отчего же еще может погибнуть целая планета, жизнь на которой достигла высокого совершенства?

Василий Васильевич, не отвечая, садится рядом с сыном.

— Что же ты молчишь, папа? Ты ведь зашел ко мне не затем только, чтобы спросить, когда будет обсуждение моей повести?

— Я вспомнил слова Леонида Александровича. Они, пожалуй, могут тебе пригодиться.

— А кто этот Леонид Александрович?

— Тот самый, о котором я тебе только что говорил. Он сказал, что в наше время, как никогда, велика ответственность ученых за научный эксперимент. По его мнению, ни одна термоядерная бомба и никакая атомная война не могут наделать столько бед, как чрезмерное любопытство ученых…

— Ты думаешь, что Фаэтон мог погибнуть в результате какого-нибудь глобального научного эксперимента? По-твоему, там ученые были настолько безрассудны?…

— Нет, зачем же?

— Ну, а в чем же тогда причина катастрофы?

— Эксперимент мог быть поставлен одновременно двумя или несколькими странами, скрывающими друг от друга свои замыслы… Ты понимаешь мою мысль?

Алексей несколько минут возбужденно ходит по комнате, потом произносит:

— Ты подсказал мне очень интересную идею. Боюсь только, как бы не пришлось из-за нее переписывать заново всю мою повесть.

Хотя все, кто собрался на обсуждение повести Русина, говорят о ней в основном доброжелательно, Алексею чудится все же какая-то предвзятость в словах выступающих. Особенно неприятно ему выступление Гуслина, считающего себя теоретиком научной фантастики. Он не говорит открыто, что повесть Русина кажется ему примитивной, однако эту мысль нетрудно угадать в подтексте его речи. И это не удивляет Алексея. Он знает, что для Гуслина ясность научных и философских позиций — признак несомненной примитивности мышления и бесспорной ограниченности автора.

Председательствует на обсуждении редактор «Мира приключений» Петр Ильич Добрянский. Чувствуется, что и ему не очень нравится выступление Гуслина, но Петр Ильич не позволяет себе подавать реплики, лишь изредка высоко поднимает брови и слегка покачивает головой, когда мысль выступающего кажется ему очень уж спорной.

Но вот берет слово молодой фантаст Фрегатов. Алексей хорошо знает его и ценит, как человека талантливого, оригинально мыслящего. Фрегатов, высокий, рыжеволосый, держится очень прямо, даже когда сидит, не прислоняется к спинке стула. Небрежно отбросив тяжелую прядь густых волос, он выпаливает скороговоркой:

— Я завидую ясности повествования Русина, но… как бы это сказать поточнее?… В нем нет находок. Все логично и понятно, а ведь в науке и тем более в жизни не так-то все просто…

— Зато бесспорно логично! — выкрикивает кто-то.

Алексей ищет его глазами. А, это Возницын, кандидат физико-математических наук и тоже молодой фантаст. Он нравится Алексею. Его позиции ему ясны.

— Ну, это, знаете ли, не всегда так, — возражает Возницыну Фрегатов.

— Если бы в науке все было так логично, — усмехается Гуслин, — единая теория поля не оказалась бы такой сложной проблемой.

— Это не из-за отсутствия логики в науке, — не сдается Возницын, — а из-за недостаточности знаний у физиков-теоретиков. А знаний этих нет потому, что физики-экспериментаторы не поставили еще такого эксперимента, который…

— Э, бросьте вы это! — выкрикивает еще кто-то из фантастов. — Ведомо ли вам, из чего выводил свою теорию относительности Эйнштейн? Скажете, может быть, что ей предшествовали труды Максвелла, Герца и Лоренца?

— Этого не отрицал и сам Эйнштейн, — замечает Возницын.

— Но ведь их труды были известны всем, — повышает голос Гуслин, — а истолковать результаты опыта Майкельсона-Морли смог только Эйнштейн!

— Но позвольте! — протестующе машет руками Фрегатов. — Это что — научная дискуссия на вольную тему или обсуждение повести Русина? Петр Ильич, — взывает он к Добрянскому, — дайте же мне возможность…

Председательствующий стучит авторучкой по графину с водой.

— Давайте действительно поближе к делу, товарищи. Хотя, в общем-то, все это очень интересно и полезно, конечно…

— Да, но в другой раз! — выкрикивает кто-то.

— Прошу вас, товарищ Фрегатов, мы не будем вам больше мешать.

— А об Эйнштейне тут вспомнили весьма кстати, — довольно улыбается Фрегатов. — Все вы, конечно, знаете, что его гениальную теорию сами же ученые называют сумасшедшей? Чего не скажешь о теориях многих современных физиков…

— Вы, однако, тоже, кажется, начинаете уходить от темы, — перебивает его Добрянский.

— Нет, я не ухожу от нее, Петр Ильич, я подхожу к ней. Конечно, нереально требовать от нашей научной фантастики гениальных произведений, но лучшие из них должны, по-моему, тоже быть немного с «сумасшедшинкой».

Все дружно смеются. Фрегатов умоляюще простирает руки вперед.

— Я все сейчас объясню!

— Нечего нам объяснять — все и так ясно! — снова вскакивает Гуслин. — Поменьше фантастики гладенькой, «научпоповской», побольше будоражащей!

— Не нужно только путать «сумасшествие» с бредовостью и невежеством, — замечает Возницын. — А то у нас снова появятся «космачи», чихающие на все пределы.

— Вот и создай при этом что-нибудь «сумасшедшее», — демонстративно вздыхает фантаст Сидор Кончиков, подписывающий свои произведения псевдонимом «Сид Омегин». — Какие же могут быть пределы у науки?