«Волк в ее голове. Книга I»

Андрей Терехов

Волк в ее голове

Книга первая

Пауки во мне

Сон первый

Холм смерти

Послушайте, я, конечно, мог бы рассказать очередную историю взросления с нравоучительным финалом, но, простите идиота, этого не будет.

Будет мерзлый, звериный, колючий полумрак; будет (минуты через две) хорошенькая и не очень счастливая девочка. Хтоническая жуть древнего холма, северное сияние, каменный лабиринт и подросток с чрезмерной склонностью к рефлексии и сарказму (ваш покорный слуга).

Что еще сказать? Радость лжива, печаль бессмертна, а эволюция вместо сильнейших отбирает психологические уродства.

Если вы не передумали, я досчитаю до трех, и мы начнем.

Аа-а, пока не забыл — оденьтесь потеплее. Как бы, не май месяц.

Итак, раз…

Под моими ногами с хрустом проламывается снежный пласт, и ледяной воздух обжигает ноздри.

Мне двенадцать лет. Семнадцатое февраля, девять «нуль две». Дубак. Дубище. На рассвете шибануло в минус двадцать четыре, а с полудня температура упала еще на десяток градусов. Того и гляди замёрзнет свет звезд.

Ноги дрожат от усталости, лицо обгрызает колючий ветер. Забавно: всю сознательную жизнь я терплю этот потусторонний зимний ад и должен бы привыкнуть — но нет.

Даже вот настолечко.

Над головой изгибаются тяжи северного сияния, и зелено-фиолетовые отсветы перетекают с крутого склона и узкую тропинку между елями. Снег клоками свисает с ветвей и иногда падает с суховатым «пух-х-х…».

Холм смерти. Подобные названия не дают зря, согласитесь? Официальная версия гласит, что во времена неолита некие инженеры построили на вершине каменный лабиринт и не то погребали там кого-то, не то ловили рыбу. В общем, с предназначением древней конструкции могу ошибаться. С эпохой тоже, но слово «неолит» мне очень-очень нравится, и я двенадцатилетний готов произносить его часами: неолит, неолит, неолит, неолит, неолит, неолит… ну, вы поняли.

Ещё десяток метров остаются за спиной, и я утыкаюсь в сетку ограждения. Посреди нее оскалилась дырища с меня ростом, рядом поскрипывает на ветру люминесцентная табличка:

«ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!»

Я невольно приостанавливаюсь. Пока тело приходит в себя от подъема, под кожу забирается страх, карабкается мурашами по спине и шепчет в уши: «Тебе это не нужно».

Да уж. Ни капли.

Глубокий вдох — и я лезу через отверстие в ограде. Острые края проволоки царапают висок, сдергивают шапку.

Кожу на голове обжигает мороз. Я забираю шапку обратно и, кляня все на свете, поднимаюсь выше. Голени ноют от тяжелого подъема, дыхание сбивается. Ветер завывает раненым животным: дерет щеки ворохом колючих льдинок, воняет горелой резиной.

На гребне холма я замечаю Диану, которая греется у железного бочонка в центре каменного лабиринта. Тени костра пляшут на ее лице, потрескивают дрова.

Как описать Диану? Представьте девочку, которая здоровается со всеми прохожими (те угрюмо молчат в ответ) и знает отличия трилобитов от белемнитов. Ещё у нее диабет, и в любую погоду мерзнут руки — так, что прикосновение к ним навевает мысли о ледяной смерти. Внешне? По-моему, Диана более всего напоминает рыжую сосиску, на которую натянули одежду. Сегодня к нашему вниманию: черная парка, розовая шапка-менингитка с белыми рогами и красные штанцы. Вот такая длинная сосиска — выше меня сантиметров на двадцать, тощая, с поцарапанной мордочкой. Впрочем, Диана все время выглядит так, словно бежала из концлагеря.

В первом классе мы с ней друг друга ненавидели. Она спорила со мной ПОСТОЯННО. Я говорил одно, а Диана доказывала противоположное.

Выглядело это примерно так.

Д: «Земля квадратная!»

А: «Круглая!».

Д: «На карту посмотри!».

А: «Да ты глобус видела?».

Д: «Квадратная-квадратная-квадратная-квадратная!».

А: «Да пожалуйста — квадратная».

Д: «Нет, не квадратная!».

Потом Вероника Игоревна заставила нас вместе собирать гербарий, хотя мы с Дианой просили кого-угодно-другого, дрались, кусались и визжали, как два поросенка. Мама Дианы стоически вытерпела наши склоки и прочитала стишок:

И что-то там… И что-то там… испортил погремушку.

С тех времен прошло черти сколько лет, и люди до сих пор зовут нас Труляля и Траляля, и ссоримся мы по-прежнему.

— Чел, должна заявить, что я три «о».

— Мм… околдована?

— Я О-коченела, О-тупела и О-фанарела тебя ждать.

— Соряяяян. С Валентосом по телефону заболтался.

— С кем с кем?

Диана хмурится и складывает руки на груди.

Для справки…

Валентоса я знаю с осени. Единственная радость, которая скрашивает сей малоприятный факт, что меня сослали в валентосовский «В», класс для дЭбилов, а Диану оставили в «Б». Валентос у всех цыганит жвачку — непременно по две подушечки, как в рекламе, и одну отдаёт мне. А еще он дает списывать, и, наверное, мы бы отлично дружили, если бы не рыжая-сами-знаете-кто.

— Опять обижаться? — Я корчу Диане скептическую рожицу.

— Ладно тебе! Он тебя поздравить хотел и все такое… Угу.

— Угу! Надеюсь, ты не позвал сюда эту рыбу-прилипалу?

Я виновато улыбаюсь, и Диана вскидывает руки.

— О, Господи!

— Он хочет подарить тебе подарок.

— О! ГОСПОДИ!

Вы бы поняли недовольство Дианы, если бы я расписал в красках, как дед Валентоса возродил в девяностые Свято-Алексиевскую пустынь, и как мама Дианы ушла туда жить, никому не сказав, и как потом вернулась.

Но, во-первых, мне лень, а, во-вторых, это был еще тот абзац.

З.ы. Да, что бы Диана дальше ни говорила, община при Свято-Алексиевской пустыни — отнюдь не сборище религиозных фундаменталистов. Типичные мимимишные христиане, насколько я могу судить: живут, молятся, паломничают.

Вроде, все сказал.

Я варежкой поправляю шапку, которая сползла на лоб, и предлагаю:

— Попробуй сосредоточиться и посчитать от двухсот девяносто пяти в обратную сторону. Ну вот какая вот разница, кто чей дед?

— Яблоко от яблони…

— Ладно тебе.

— После того, как этот твой дед…

— Не мой, но…

— …прикопался к маме, — Диана показывает варежкой в сторону огней Северо-Стрелецка, — когда она вернулась из этой секты, и трындел всякое? Что Бог отвернется, если она не возвратится? Что она подвела там всех? Мне теперь — посчитать и забыть?

— Валентос про Бога не трындит. Разве что про Одина.

— Вот с ним тогда и гуляй, и живи, и… и обряд тоже с ним сделаешь. Три «С» тебе.

Диана складывает руки на груди и отворачивается. Иногда она очень упрямая и это ОЧЕНЬ бесит.

— А первое «С» где?

— Не знаю. Не важно!

Я размышляю, в каком слове Диана нашла первое «С», но потом соображаю, что для таких дум слишком холодно, и примирительно улыбаюсь.

— Обнимашки?

Диана, не понимая, смотрит на меня.

— Обнимаааашкииии. — Я выпучиваю глаза, поднимаю руки и, как зомби, топаю на Диану. — Обнимаааашкииии.

Диана отступает от меня, едва не заваливается в огонь и с обреченным видом скрещивает руки. Я повисаю на ней всем весом, как орангутанг на дереве.

— Чел, — Диана изображает скучающий вид, — сознаешь ли ты, что весишь с тонну?

— Я обнимашечный демон. Не могу же я весить как… перышко.

— Пожалуйста, обнимашечный демон, отзови своего прилипалу. Пожалуйста-пожалуйста!

Я отпускаю Диану.

— Вот объясни, как можно «отозвать» человека, если он хочет подарить подарок?

Диана пинает валун лабиринта.

— Да не нужны мне его дары.

— Какая же ты вредная!

Два чёрных глаза поворачиваются ко мне, как дула многопушечной танковой башни.

— Чел, он будет нудить.

— Неправда…

— Правда-правда. И твердить будет, что тут опасно, и все такое. То есть, тут действительно опасно, и я в чем-то согласна, но я же не нужу?.. нудю?.. Как вообще это слово произносится?

— Нудню?.. Нужничаю?.. Справляю нужду?..

— Что-то все равно неправильно звучит.

Диана задумывает на секунду, потом радостно вскрикивает и скачет вокруг.

— Придумала! Позвони и скажи, ну, сегодня все отменяется. — Она еще раз пинает валун. — Потому что ты заболел!

Я открываю рот и так долго молчу, что зубы сводит от холода.

— Он же с твоим подарком, не с моим! Он тогда пришкандыбает к нам домой.

— Скажи, мм, что у тебя понос, и это заразное. И фурункулы! Понос и фурункулы! — Диана морщится. — Буэээ! Аж самой противно!

Я качаю головой.

— Че-то как-то нехорошо звучит.

— Караул! — Диана всплескивает руками. — Мы вытурим рыбу-прилипалуса с праздника жизни силой слова! Какой ужас!

— Я так делать не буду. — В моем голосе прорезаются железные, батины нотки, и мордашка Дианы вытягивается.

Секунд десять мы безмолвно таращимся друг на друга. Постепенно плечи Дианы округляются, она чуть наклоняет голову и исподлобья смотрит на зелень северного сияния.

Я понимаю, что переборщил, и тараторю:

— Сделаем тут все, он подарит, и пойдём в ТЦ кататься на эксала… эскалаторах.

Лицо Дианы выражает скепсис, и я добавляю:

— Или в Афган. На какую-нибудь заброшку.

Скепсис заметно нарастает.

— Или домой к нам. Учитывая боевые действия, он там точно долго не останется.

Диана стонет.