«Облачный бум»

- Купи апельсинов. - В последнее время Дэвид очень много времени проводил возле операционного стола и поэтому нуждался в витамине C. Наклонившись, он поцеловал Миллу, а затем прижал свои губы к щечке Джастина. – Хорошо, позаботься о мамочке, - сказал он спящему сыну, и поспешил к двери.

– Конечно, мы будем, – сказала она свирепо – Если ты думаешь, что я собираюсь ждать еще, Джастину повезет, если я не оставлю его с Сюзанной, пока буду охотиться на тебя по всей клинике.

Тут ее мысли переключились на работу, Милла припоминала то, что должна сделать за день. А именно: стирка, уборка, приготовление ужина… и, всякий раз, когда появлялась свободная минутка, она садилась за стол, поработать с бумагами. А ведь еще нужно заняться собой! Вымыть волосы, побрить ноги... ведь сегодня вечером у нее свидание с мужем. Она никогда не уставала быть матерью, но и не хотела забывать, что является помимо этого еще и сексуальной и желанной женщиной. Ей нужен секс. Дэвид занимался любовью с той же целеустремленностью, с которой он делал все остальное, что было ему интересно. Ей было очень хорошо с ним в постели. Фактически, это было лучше, чем хорошо. Это было прекрасно.

Однако, она была удивлена, однажды на вечеринке в канун Нового года, поймав на себе его взгляд, полный желания. Реальность словно ударила ее кулаком в живот, словно «Джошуа» подул в свой рожок, и стены рухнули. Дэвид любил ее, а она любила его. Все было просто.

Он не был ни тем, ни другим. Вместо этого Дэвид оказался красивым молодым человеком, лицо которого часто выглядело уставшим из-за большого количества часов, проведенных за операционным столом. Его лицо светилось безграничной потребностью в новых знаниях, поэтому Дэвид изучал книги по медицине, в то время когда должен был спать. У него была сексуальная улыбка, синие глаза, излучающие хорошее настроение, светлые волосы, обычно торчащие в беспорядке. Он был высок, как раз такого роста, какой нравился Милле, так как она любила носить высокие каблуки. Фактически, ей нравилось в нем все, и когда он пригласил ее на вечеринку, она не сомневалась в ответе.

Дэвид рассмеялся, в ответ на это на прозвище, подумав о том, как легко она читает его мысли. Правда, его мысли сейчас угадать было совсем не сложно. После двух месяцев воздержания, у него мало что было на уме, кроме секса.

Изменения в жене тоже были очаровательны. Милла всегда держала себя изолированно от мира, будто была больше наблюдателем, нежели участником. Она была вызовом для Дэвида, начиная с момента, когда он первый раз увидел ее, но он упрямо ухаживал за ней, до тех пор, пока Милла не заметила его как личность, а не движущуюся часть пейзажа. Он отлично запомнил тот момент, когда победил: они были на вечеринке в канун Нового года и во время смеха, распития напитков и общего веселья Милла посмотрела на него, и моргнула, легкий испуг отразился на ее лице, будто только сейчас она разглядела Дэвида. Именно это. Не горячий поцелуй, не искренние беседы по ночам, а просто внезапная ясность в ее взгляде, когда Милла действительно и окончательно увидела его. Потом она улыбнулась и взяла его за руку, и тем простым прикосновением они были связаны.

Милла подумала о ближайшей ночи и задрожала от нетерпения. Неделю назад Дэвид принес домой коробку презервативов из клиники, и присутствие этой коробки сводило их с ума. Они использовали презервативы раньше, недолго, до того как поженились. Потом Милла принимала противозачаточные таблетки, пока они не решили завести ребенка. Необходимость использовать презервативы напомнила ей те ощущения, когда они сходили с ума от желания и очень часто любили друг друга, неистово и жарко. Джастин зашевелился, его ротик зачмокал в поисках материнской груди. Синие глаза открылись, он замахал крошечными кулачками, издав хрюкающий звук, словно пытался сказать: «мне мокро, переодень меня», и пронзительно заревел. Оторвавшись от грез о занятии любовью с его папой, Милла взяла чистую пеленку и склонилась над ним, воркуя, пока переодевала сына. Джастину удалось сосредоточить пристальный взгляд на лице матери, и он уставился на нее, как будто ничто иное не существовало в его вселенной. Его ротик приоткрылся от удовольствия, и ни на минуту он не переставал дрыгать ручками и ножками.

Но никто не слышал ее.

Также поразительно было то, что он отвлекся от исследований и работы на достаточно долгий срок, чтобы заметить Миллу на одной убийственно скучной вечеринке, которую устраивали его родители. Но, однажды увидев, Дэвид больше не мог выкинуть ее из головы. Не то чтобы Милла была сногсшибательной красавицей, скорее ее можно было назвать привлекательной. Но было что-то особенное, в правильных, чистых чертах ее лица, в том, как она ходила, – почти скользящий шаг, который заставлял думать, касается ли она земли, все это держало Дэвида в постоянном напряжении. Чем больше он узнавал Миллу, тем больше она очаровывала его. Он узнал, что ее любимый цвет зеленый, что она не любит пепперони в пицце, что с удовольствием смотрит боевики, и зевает, слава Богу, от перспективы просмотра мыльной оперы, что удивительно, потому что Милла была весьма женственной. Она объясняла это тем, что ей и так хорошо знакомы женские мечты, так зачем тратить время на просмотр этого? По большей части в таких фильмах нет ничего нового.

Старое очарование, одержимость медициной осталось, но теперь сравнялось с чем-то равным очарованию. Он никогда не предполагал, что беременность, рождение и быстрое развитие младенца могут быть столь захватывающими. Дэвид выбрал профессию хирурга из-за ее сложности, это был своеобразный вызов самому себе, своим способностям. Акушерство, в сравнении с хирургией, казалось чем-то похожим на наблюдение за ростом травы.

- Дэвид. - Голос Сюзанны был хриплый и резкий. – Это… Милла.

Милла была совершенно очарована сыном, от крошечных ногтей до сладких ямочек на пухлом тельце. Она могла сидеть и наблюдать за ним целый день... если бы не куча дел, которые нужно переделать.

Сюзанна чертовски постаралась, чтобы он понял, насколько усталой бывает новоиспеченная мамочка, особенно если она кормит грудью.

- Помогите! – Кричала Милла, пытаясь забрать Джастина, но все, казалось, бежали от нее, а не к ней. Один из напавших снова попытался оттолкнуть ее, его рука оказалась на лице Миллы. Она укусила его, погружая зубы в его руку, впиваясь изо всех сил, пока не почувствовала кровь во рту, и он завопил в боли. Она вцепилась ему в глаза, впиваясь в них ногтями. Его вопли перешли в потрясенные всхлипы, и руки, державшие Джастина, ослабили хватку. Отчаянно, она вырвала из его рук сына, и прижала к себе, на один короткий миг поверив, что все позади. Но тут второй мужчина оказался сзади, и Милла замерла, парализованная обжигающей болью в спине. Ее тело билось в конвульсиях, она упала на землю, ее пальцы беспомощно царапали гравий. С ребенком, зажатым под мышкой, словно футбольный мяч, эти двое уже были далеко, один прижимал окровавленную руку к лицу и сыпал проклятьями. Милла лежала, растянувшись в грязи, пытаясь побороть боль и слабость, охватившие ее тело, боролась с неровным дыханием, стараясь закричать. Ее легкие, казалось, не могли больше втягивать воздух. Она попыталась встать – но тело не подчинялось ей. Черная завеса начала заволакивать ее сознание, и ей удалось лишь несколько раз простонать:

Милла заснула во время кормления ребенка. Дэвид Бун стоял над женой и сыном, наблюдая за ними, и осознавая, что глупо улыбается. Его жена. Его ребенок.

Прерванная в середине зевка, Милла взглянула на него.

– А это мысль, – она поймала его руку и вернула ее на грудь снова, потирая сосок его пальцами. – Это было больше шести недель назад. Мы не должны жать официального разрешения Сюзанны.

Он теряет ее, подумал Дэвид. Милла умрет на его глазах, если он не выйдет из шока, и не начнет действовать. Судя по положению раны, вероятно, повреждена левая почка, и Бог знает, какой еще нанесен ущерб. Она истекала кровью; у неё осталось всего несколько минут до того, как наступит клиническая смерть.

Через полтора часа у него была назначена операция. Времени осталось только на то, чтобы добраться до клиники и переодеться. Не то, чтобы ему нужно было больше, чем десять секунд, чтобы получить разрядку, но Милла определенно заслуживала большего.

Поразительно.

Это была гонка, дикая и беспощадная. Если он допустит хоть одну ошибку, промедление, сомнение или даже дрожь в руках, то проиграет и потеряет Миллу. Это не была хирургия, к которой он был приучен: это была военно-полевая хирургия, быстрая и зверская, ее жизнь, зависела от каждого решения, действия, от доли секунды. В то время как они вливали всю имеющуюся кровь в нее, Дэвид боролся, чтобы не дать ей столь же быстро покинуть тело Миллы. Мгновение за мгновением он останавливал кровотечение, находил каждый разорванный сосуд, и постепенно начал выигрывать гонку. Он не знал, как долго это продолжалось; он никогда не спросит, никогда не узнает. Как долго, не имело значения. Все, что имело значение, победа, потому что альтернатива была ужаснее, чем он смог бы перенести.

– Собираешься наставить на меня скальпель и заставить устроить стриптиз? – спросил Дэвид, ухмыляясь.

Шок на мгновение оглушил Дэвида, потом комната опять наполнилась звуками.

Он толкнул дверь, вылетел в приёмный покой, натолкнувшись на носилки с женщиной, которые несли Джоанна, Сюзанна Коспер, двое мужчин и женщина. Персонал закрывал лицо раненной женщины, но Дэвид мог видеть, что ее платье было пропитано кровью, и он немедленно сосредоточился на этом случае.

– Сомневаюсь.