«Шаманка»

– Вот мы и остались вдвоем, моя девочка, – сказал Федор Птичкин. – Знаешь, почему я так хотел избавиться от него? Он не давал мне убить тебя. Расправиться с тобой по моему вкусу. Он один раз познал эту радость – терзать тебя, сколько хочется. И он знал, что ему это принесет не облегчение, а муку, величайшую муку. Мне же это принесет удовольствие. А потом, когда не будет тебя, и когда со мной больше нет его, я получу столько удовольствий с другими глупыми девочками. Ты ведь не знала, что Белоглазый изменился, когда Алтан принесла себя в жертву ради одного из его пленников? Ты ведь не знала, что с тех самых пор, как Алтан позволила ему, сидящему в теле жандарма, истерзать ее тело и убить ее, а потом увела душу этого жандарма в Байгал и упокоила, освободила, – ненависть Белоглазого стала таять, понемногу, по капле… Он все еще не мог жить вне живого тела, он все еще искал жестоких мальчишек, которые были от рождения склонны к мучительству и убийству, но теперь он обращался с ними иначе. Он не подначивал их, а пытался умягчить. Он посылал им сны, в которых они удовлетворяли свою страсть к мучительству настолько роскошно, что в реальной жизни им уже невозможно было получить таких удовольствий. Он и со мной так поступал. Ему казалось, что я могу измениться к лучшему, что во мне есть зерно, из которого еще может прорасти любовь, нормальная человеческая любовь. А на самом деле он мне мешал. Как же он мне мешал! Но мы с ним были близки так, как не был он близок ни с одним из своих прежних… Лошадок. Он называл их лошадьми, на которых ездят. В тот день, когда я избил тебя, когда я превратил твое красивое личико вот в эту жуткую харю, он пытался остановить меня, но моя жажда причинить тебе боль оказалась сильнее, Сандугаш… Я слишком долго сдерживался. В отношении тебя – я слишком долго терпел.

Федор еще чуть-чуть сжал руки. Не настолько, чтобы перекрыть доступ кислорода, но у Сандугаш загудело в голове: он начал пережимать артерию. Соловей отчаянно бился в ее горле, но не мог освободиться. И она была совершенно обессилена после проведенного ритуала. Она не могла сопротивляться ни физически, ни магически. Она была пуста… Она была просто слабой, измученной девушкой в руках сильного, жестокого мужчины, который однажды ее изуродовал, а теперь хотел ее убить.

– Я узнал от него о многом. Я узнал о восстании Пугачева, об офицере, спешившем спасти свою жену, о шаманке, предложившей ему волчью силу и волчью скорость в обмен на душу. Я узнал о жандарме, влюбленном в шаманку по имени Алтан. Я узнал, что Алтан – это ты. Эти знания приходили мне отрывочно, кусками, обрывками видений. Иногда, после этих моментов слияния нашего разума и наших чувств, я не помнил ничего. Как тогда, в музее, когда он увидел моими глазами твой портрет, Фленушка… Но иногда какие-то кусочки оставались, и я не знал, сон это или безумие… Пока не позволил себе осознать: все реально. Это все реально. И вот оно, доказательство: ты освободила меня от него. И его от меня. Разъединила нас. Лишила его силы Белого Волка. И теперь он не сможет придти к тебе на помощь, Сандугаш. Он уже вознесся на небеса или куда там… А сила вся стала грязью в этой бутылке. Так что, когда я буду тебя убивать, мы будем только вдвоем и я наконец смогу сделать все, что запланировал. И закопаю тебя здесь. И скажу, что мы поссорились и ты ушла. Знаешь, даже если тебя найдут, никто никогда меня ни в чем не обвинит. Деньги – лучшая защита. А убийство – такая мелочь в наше время. Тем более – убийство бывшей модели, а ныне – мошенницы, притворяющейся шаманкой.

Он отпустил ее шею, зато быстро перехватил руки и скрутил их за спиной, защелкнул наручники: он приготовился, у него с собой были наручники…

– Ты был так уверен в моей силе? – прошептала Сандугаш. – Что я освобожу тебя? Привез наручники?

– Я был уверен, что мы останемся в лесу наедине. А уж что и как получится с освобождением… Он не смог помешать мне раскроить тебе лицо. И я не думаю, что даже останься он внутри у меня, он смог бы мне помешать.

Федор огляделся. Подтащил Сандугаш к дереву со сложно переплетенными, выступающими из земли корнями. Подтащил. Достал кабельные стяжки. Одну ее ногу за щиколотку стяжкой привязал к корню. Сандугаш попыталась дернуть другой ногой, но Федор, смеясь, дернул ее за эту ногу, и притянул другой стяжкой к стволу тонкого деревца. Сандугаш оказалась распята, растянута.

Федор снял с нее кроссовки и носки, достал нож, свой собственный нож, принялся неспешно срезать с нее одежду. Начал с брюк.

– Хорошо, что твое тело все еще красиво. А на лицо можно и не смотреть. Кстати, тут так далеко до жилья, что я могу не затыкать тебе рот. Кричи. Я так люблю, когда кричат от боли.

Сандугаш стиснула зубы. Зажмурилась. Пыталась удержать слезы, но они все же потекли из уголков глаз по вискам, намочили волосы…

Бессмысленно уже размышлять, могла ли она предвидеть это.

Бессмысленно размышлять, могла ли она предотвратить это.

Бессмысленно все, кроме одного: она спасла Мирона. И он уже ждет ее где-то там… И если души могут соединяться, несмотря на разницу их религий…

Сандугаш вспомнила, как в отрочестве читала книгу Джона Толкина «Сильмариллион», и там рассказывалось о прекрасной эльфийской деве Лютиэн, которая полюбила смертного воина Берена. В мире Толкина эльфы после смерти отправлялись на сияющий остров Валинор, в чертоги бога смерти Намо, где погружались в долгий сон, исцелявший все пережитые ими страдания, и возрождались снова. Посмертные же пути людей были неведомы никому в том мире. И когда Берен погиб, Лютиэн тоже не пожелала жить. Она легла рядом с ним и умерла. И душа ее оказалась в чертогах Намо, и Лютиэн опустилась перед ним на колени и запела, умоляя не разлучать ее с любимым. И Намо позволил Лютиэн и Берену вновь вернуться в мир живых и жить, не разлучаясь, но Лютиэн заплатила за это эльфийским бессмертием, и после смерти душа ее должна была пойти по пути, предназначенному смертным людям.

Сандугаш всегда очень нравилась эта история. И теперь она думала, что, когда Федор закончит с ней, когда душа ее вырвется из тела, она соединится с Мироном и они пойдут по единому пути, каким бы он ни был.

Федор обнажил ее полностью.

– Знаешь, сначала я тебя просто отымею. Потом я отымею тебя ножом. Мне всегда этого хотелось. А потом я буду отрезать от тебя одну красивую деталь за другой. Сначала твои маленькие хорошенькие грудки. Потом твои пальчики. Потом отрежу ягодицы: у тебя они просто идеальны. А еще я вырежу тебе…

«Не слушать. Не слушать. Не слушать. Меня здесь нет. Я уже мертва. Я ничего не почувствую, потому что я уже мертва», – думала Сандугаш.

И вспомнила, как когда-то она уже думала так.

Когда ее звали Фаина Лукинична Щербакова, и была она капитанской женою, и разбойник-инородец сел на их с мужем супружеское ложе и приказал ей раздеваться донага, и она раздевалась, а он смотрел, а она думала, что ей повезло, что здесь он один, он хотя бы один! А Елизавету Андреевну и Машу распластали на столах в бывшей трапезной, среди вони их тел, среди хохота, среди Ада кромешного… Но у нее, у Фаины Лукиничны, был свой Ад, и этот Ад смотрел на нее нетерпеливо и жадно, и, спуская чулки, сбрасывая на пол нижнюю юбку и рубашку, она твердила: «Меня здесь нет. Я уже мертва. Я ничего не почувствую, потому что мертва…»

Но ей пришлось почувствовать, когда он толкнул ее на кровать, взял за основание косы, ткнул лицом в подушку. И сейчас ей придется, она это поняла, когда Федор провел ножом от ямки возле ее шеи вниз до пупка, и еще ниже. Неглубокий, но болезненный порез.

– Мне нравится скользить по крови. Ему тоже нравилось, когда он был зверем…

«Не слушать…»

– Открой глаза. Смотри на меня. А то я вырежу тебе один глаз прямо сейчас.

Кончик ножа коснулся века.

Сандугаш открыла глаза.

Федор улыбался, нависая над ней с ножом.

Он приоткрыл рот, желая что-то сказать…

И тут белый вихрь налетел на него, и прозрачный, будто из стекла отлитый, белый волк разом запустил когти в грудь Федору Птичкину и вырвал ему горло.

Горячая кровь плеснула на обнаженное тело Сандугаш.

Федор завалился назад.

Она не могла его видеть, но чувствовала его содрогания, слышала влажный хрип.

К счастью, это было недолго.

Прозрачный волк ледяным языком провел по ее ране – и боли не стало.

– Я не успел уйти далеко. Я не мог допустить… Я должен был защитить тебя. И я смог.

– Но теперь… Все зря! Ты снова оделся в ненависть и ты попробовал крови, и… Как мне снова спасти твою душу, Мирон? Где она теперь?

– Его душа – с ним, – услышала Сандугаш знакомый голос.

А потом над ней склонилась Мэдэг.

– Ты? Но как же?! – изумилась Сандугаш.

– Вода Байгала в сосуде. Где Байгал, там и каждый из нас. Твой муж больше не раб моей ненависти и жажды мести. Он оделся в собственную ненависть. Поэтому облик его прозрачен. Ведь ненависть воина, защищающего свою женщину, чиста. Моя ненависть – при мне. Его – при нем. И душа при нем. Все, что нужно теперь, это закупорить бутыль с тем, что в ней осталось, и все же отвезти ее к Байгалу… Как мы и договаривались, Сандугаш.

Сандугаш подергала ногами, поелозила руками.

– Как мне освободиться?

– Мы с Мироном тебе тут помочь не можем. Он всю силу отдал, убивая твоего врага. А у меня нет силы в физическом мире. Но ты же шаман. Засни. Пошли своего духа к тому ближайшему, кто может тебя услышать, приехать, освободить.