«Актриса»

Глеб Исаев

Актриса

Оля взглянула на темное, без малейших проблесков звезд, небо. Зябко поежилась.

Шубка из норки смотрелась шикарно, но не грела вовсе. Однако пониманием денег было не вернуть, и теперь ей придется бежать из театра домой по ночному зимнему городу, провожая грустным взглядом редкие такси, ползущие мимо.

Выдохнула, собираясь с духом, и решительно свернула с освещенного проспекта в глубину сонного квартала.

Маленький парк, такой милый и уютный днем, сейчас показался дремучим лесом. Ветви кленов тянули свои крючковатые пальцы, а их костлявые тени на синеватом от лунного света снегу будили неясное чувство тревоги. Но окончательно добил гололед. Высокие каблуки безбожно скользили, норовя обломиться.

«Зря, конечно, я так вырядилась, — забыв на миг о своих страхах, с сожалением подумала Оля, — однако, куда деться — актриса. Положение обязывает. Тоже мне, прима сопливая».

— Повезло, — щуря глаза, неискренне улыбались бывшие институтские подружки и лицемерно вздыхали в ответ на ее заверения об удачном стечении обстоятельств. А вышло все, и вправду, довольно случайно: Актриса, игравшая в ТЮЗе роли в амплуа «травести», угодила в «ситуацию». Режиссер тянул до последнего, но когда Малыш стал походить на чрезмерно раскормленного Карлсона, вынужден был срочно решать.

Кому-то из ассистентов попалось резюме выпускницы местного театрального института. Ее отыскали и предложили выйти на замену. Причем сразу на пять ролей и на полную ставку.

Оля невесело усмехнулась, вспомнив, скольких слез стоила ей в свое время столь подходящая для амплуа внешность. Рост в метр пятьдесят с каблуками, сорок второй размер одежды и курносый мальчишеский нос огорчали до невозможности. Да что говорить о прошлом, если даже сейчас, в свои двадцать, покупать любимый «Winston» ей приходится с паспортом.

«Права пословица: „Маленькая собака — до старости щенок“». — Вздохнула Оля.

Не прибавило солидности и замужество. А вот забот и огорчений скороспелый брак точно прибавил. Муж Петька, подающий надежды репортер, как то внезапно перестал быть перспективным, увлекся выпивкой и поисками своей Темы, с которой он и вырвется на орбиту большой журналистики. Однако темы так и не отыскалось, а увлечение спиртным переросло в крепкую алкогольную зависимость.

— Эй, крошка, пивка не желаешь? — увлекшись переживаниями Оля вовсе перестала смотреть по сторонам, поэтому хриплый голос из темноты прозвучал для нее словно пушечный выстрел. Ойкнула, чувствуя расползающийся в животе холод, и, уже не думая о целости каблуков, суматошно кинулась прочь. Но гололед сыграл недобрую шутку. Подошва заскользила по ледяному зеркалу, и Оля рухнула на колени. Мужской голос прозвучал у самого уха: — Помочь, подружка?

Грубые руки подхватили ее и подняли с асфальта.

— Смотри, Череп, девка с перепугу, поди, уделалась. — Радостно проорал один из ночных доброхотов. Стриженый налысо бугай, с вожделением уставился на симпатичную мордашку.

Ничего не соображая от страха, Оля попыталась завизжать, но тут-же почувствовала, как жесткая ладонь ударила по лицу, вбивая крик. А еще раз, по затылку. Умелый, поставленный удар, взорвал в голове миллион искр…

Очнулась от холода. Собралась с силами, попыталась шевельнуть головой. Лицо зажгло болью, как будто плеснули кислотой. Онемелыми пальцами коснулась губ, стирая застывшую в корку кровь.

Хотела заплакать и не смогла. Хрипло закашлялась. Поднялась, не замечая разодранные в клочья колготки. Дрожь пробила, словно ухватилась за высоковольтный провод. Неловко подвернув ногу, спустилась с залитых чем-то бурым, досок беседки. Оглянулась. В блеклом мареве рассвета разглядела укрытые кружевным инеем клены.

Попыталась выйти на дорожку, но опять подвел коварный каблук. Упала плашмя. Сухо стукнул затылок о едва припорошенный снегом камень. Но боли уже не почувствовала. Закружились в водовороте ветки…

Белые, горящие пронзительным светом трубки над головой. Смотрела долго, до боли в веках, пока не сообразила — вспомнить, как называются это, эти… светящиеся штуковины не может. Вертелось на языке короткое, мягкое словечко, и только. Закрыла глаза, спасаясь от мелькающих в зрачках темных мошек. Поморгала, цепляясь ресницами обо что-то шершавое, мягкое. Поразила чистота в мыслях.

«Пустота», — пришло на ум подходящее словцо.

И словно в наказание за усилие, пришла тяжесть. Глаза начали слипаться.

Проснулась среди ночи. Вновь уставилась в едва различимый контур на потолке.

«Лампа! Это же лампа. Как я сразу-то не вспомнила? Господи, что со мной? Где я?» — Шевельнула головой, разглядев в полутьме ровные ряды кроватей, укрытые одеялами силуэты, тумбочки. Всмотрелась в неясный свет за окном.

И вновь в памяти не отозвалось ничего.

«Чисто в голове. Накрыло ее пушистым снегом. Белоснежным, как кружева. Какие кружева? Не вспомнить. А я? Как меня звать? Имя? — да, точно, имя. Как же меня зовут? Мама звала…» — Показалось, что еще вот-вот, самую чуточку и она сможет отыскать ответ, но вместо этого вдруг вспомнила, почти наяву увидела разноцветные лампочки-гирлянды на колючих, пахнущих хвоей, лапах стоящей в углу комнаты наряженной ели.

И тут невыносимо заныл висок. Почудилось, как грубо, с хрустом, пронзая кожу, вонзилась глубоко в мозг длинная, ржавая игла.

Сцепила зубы, из последних сил удерживая крик боли, но не смогла.

— Ну и чего я сделаю? — сонно пробурчала заспанная медсестра, вызванная разбуженными соседями. — Нет у меня обезболивающего. Начальство с наркотой борется. Значит терпите. Может сама угомониться?

Боль достигла предела и выключила сознание.

До утра ее соседкам удалось проспать без помех.

Очнулась от легкого касания. Открыла глаза и увидела лицо. Кто-то в белом вновь коснулся ее руки. Несильно кольнуло в плечо.

Человек заглянул в ее зрачки, шевельнул пальцем из стороны в сторону. Рассеяно провел ладонью по кустикам неровно остриженных волос, торчащих из под повязки. Пробормотал едва слышно, словно для себя: Понимаю, что с такой травмой нельзя, но второго не переживет…

И уже громче, обращаясь к кому-то стоящему позади, добавил: Если повторится — колите «трамал», я оставлю ампулу…

Склонился почти к самом у лицу и участливо, внятно, произнес: — Вы помните, как вас зовут? Нет? Возраст? Какой сейчас год?

— Год? — хрипло переспросила она, и жалобно улыбнулась.

— Ничего, ничего. Все будет нормально. Через пару дней память должна начать восстановиться, — Однако бодрость в голосе показалась несколько преувеличенной.

— Полис у нее есть? — негромко спросил доктор. — Ах, да, ее-же с улицы привезли. Ладно, сейчас инъекцию нозепама, а как проснется пусть свозят к гинекологу. Да, и проследите, чтобы внесли в сводку для УВД. Уже отправили? Хорошо. Девочка вроде ухоженная. Может, родные отыщутся… — И уже потеряв интерес к пациентке, повернулся к лежащей на соседней кровати старухе.

После второго, кольнувшего комариком, укола Оля проспала весь остаток дня. А ночью вернулась Боль. Пронзила из виска в висок ржавая игла, выжигая мозг белоснежным, кружевным огнем. Терпела, сколько могла. Мертво зажав зубами угол одеяла. Под конец не выдержала. Застонала тонко, на выдохе.

Пожилая соседка, приподняла голову, сварливо выругалась, и тяжело протопала в коридор, вызывать дежурную.

Медсестра, недовольно вздыхая, вынула ампулу, украдкой глянула на спящих соседей, и незаметно уронила стеклянный цилиндр в кармашек крахмального халата.

Укол безобидной глюкозы помог мало. Как и в прошлую ночь, спас от мучительной боли омут беспамятства.

«Ожидание хуже смерти, — слова вынырнули из мутного от беспамятства сознания под самое утро. — Смерть? Это хорошо. Это когда ничего. Ни ржавой иглы, ни кружевной белизны. Ничего».

Ждала долго. Голова тихо кружилась, тошнило, но игла так и не появлялась. Задремала, когда послышалось шорканье по полу мокрой тряпки и бормотание уборщицы.

Разбудил ее все тот же человек в белом. — Ну-с, как мы себя чувствуем? — присел эскулап возле кровати. — Э… милочка, — потянул он носом. — Маша, а что, она утку не просила? Ну, вы, голубушка, проследите. Ладно, ладно, знаю, что некому. Склонился к пациентке.

Как сегодня голова? Болит?

— Нет, сегодня не болела, — зачем-то соврала она и добавила, опасаясь забыть: — Скажите — что со мной?

— Вовсе здорово, — Повторил эскулап. Выслушал пульс.

— Что гинекология? — Поинтересовался он у сестры.

Та глянула карточку:

— Разрывы, но заживают, назначили процедуры.

— А на пластику возили? Хотя… — доктор махнул рукой. — Ладно, потом. Если вернется, всегда успеем. А нет, и так сойдет.

— Ну, поправляйся, милая, — кивнул, вынимая из толстой стопки новую историю болезни.

В обед выпила стакан противного напитка с парой мятых ягод и сжевала кусок черствого хлеба. Задремала ближе к вечеру. И снова блеск мишуры. Яркие, зеленые, красные, мелькающие огоньки гирлянды на душистых елочных ветках. Хвойная красавица замерла в углу возле старого телевизора, накрытого кружевной салфеткой. И родной мамин голос: «Оленька, ты вырезала снежинки?»

«Оля, Оленька». — Проснулась со звучащими в голове словами.

Повернула счастливое, сырое под повязкой, лицо к соседке в смешном капоре:

— Меня Олей зовут.