«Где-то за Варшавой»

Где-то за Варшавой (fb2) - Где-то за Варшавой 104K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Семен Борисович Шмерлинг

Семен Шмерлинг

Где-то за Варшавой

То была ночь контрастов.

С наступлением темноты полк по наплавному мосту переправился на плацдарм. За плечами осталась черная, так и не застывшая в январе Висла. Только взялись за лопаты, как ударил немецкий артналет, за ним наша артподготовка. Земля дрожала от непрестанных орудийных выстрелов и разрывов. Кутаясь в обледеневшие плащ-палатки, батарейцы прижались к земле. Что тут поделаешь? Остается только ждать. Каждый терпел по-своему, одни в неизбывном напряжении, другие с фатальным безразличием. А дальномерщик Федор Голубовский даже заснул или сделал вид, что спит под грохот канонады.

Но вот пехота пробила брешь во вражеской обороне, в нее рванули танки, а мы, пушкари-зенитчики, за ними. Наступила пора коварных неожиданностей, непредсказуемых схваток. В густой морозной темноте, среди вспышек, высверков, наши дороги пересекались с отступающими, а то и бегущими из польской столицы немцами. Ожидание стычки, нервное напряжение не отпускали нас до самого мглистого рассвета. Тогда на душе стало полегче; округа худо-бедно просматривалась, можно было сориентироваться. Я спросил у обогнавшего нас на «виллисе» начштаба: «Где мы, товарищ майор?». Он ухмыльнулся: «Где-то за Варшавой», — и дал команду сделать остановку. Ко мне, комбату, подошли взводные, старшина, и мы стали держать совет. Прежде всего обнаружили, что стоим у околицы большого села. На столбике — указатель, что-то вроде «Ясенищи». Развернули «гармошку» склеенных топокарт, нашли этот населенный пункт. Заметили, что неподалеку шоссе Варшава — Берлин. «Ну вот, — сказал кто-то, — можно дуть до самого логова фашистского зверя». Это нас развеселило. Позубоскалили, и я распорядился:

— Осмотреть подступы к батарее.

— Ясно, — ответил за всех командир первого взвода и повторил незабываемую команду старшины Пилипенко: «Приглядывайтесь та прислуховывайтесь». Еще в сорок третьем под Понырями не стало мудрого старшины, а поговорка его жила. Бог весть, кто скрывается в польских хатах, а то и в стогах соломы…

Разошлись по двое. Я взял с собой, как обычно, сержанта Голубовского. Был он старше меня и биографию имел солиднее моей. Моя — с куриный нос: школа, училище военного времени, война, а он до фронта в своей станице проработал трактористом, водителем и был в батарее чистым сокровищем: при своей интеллигентной специальности дальномерщика, мгновенно определявшего расстояние до летящих «юнкерсов» и «мессеров», мог, коли понадобится, заменить орудийного номера и водителя тягача-«студебеккера». Стройный, высокий, в плечах, как говорится, косая сажень, быстр в решениях и действиях: настоящая военная косточка. Ему давно светило военное училище.

Командир полка предлагал. Но он отказывался: «У меня в станице дело есть. Разобраться надо. Да и матери с сестренкой помочь. Одни остались. Батю и брата… сничтожили…»

Федор шагал за моим правым плечом, карабин держал наизготовку; на поясе — трофейный «парабеллум» в расстегнутой кобуре. Мы прошли сотни четыре метров и постучали в дверь польской мазанки. Подумалось: вот тебе и центр Европы, а такая жалкая хатенка. Облезлая, съежившаяся, с потемневшей и поредевшей соломенной кровлей.

По военным меркам в Польше наш полк был давно. В летнем наступлении сорок четвертого вдоль Вислы подошли к восточному пригороду польской столицы — Праге, но так и не овладели ею: в Приваршавье стояли долго, готовились к новому броску. Вроде бы и «размовлять» с поляками научились. Они как могли налаживали свою жизнь, вовсю торговали бимбером, то есть самогоном, пирожками с картошкой, кабачком на шумных базарчиках. Там только и слышалось: «Что пан продаст? Что пан купит?». Освоили мы и несколько ходовых слов и фраз вроде «Проше, пане», «Вшистко едно».

К хатенке подошли с осторожностью, хотя ожидали встретить и страх, и покорность. Береженого Бог бережет. Я держал пистолет у самого бедра, памятуя о том, что «герман» бьет по вытянутой с оружием руке. От сильного стука сержанта дверь затряслась и быстро открылась. На пороге стоял пожилой поляк с морщинистым лицом и светло-голубыми, детскими глазами. Он сразу же отшагнул в сторону со словами: «Панове, панове» — и пропустил нас в единственную комнату своего жилища. Впрочем, был в ней закуток, отгороженный выцветшим пологом. Голубовский отодвинул его стволом карабина. Там на постели, под лоскутным одеялом лежала бледная молодая женщина, прижимая к себе маленького испуганного мальчугана. Голубовский улыбнулся им своей удивительной, прежде бы сказали обворожительной, улыбкой, на которую ответно улыбались первейшие красавицы Подваршавья. Он снял испуг хозяев и спросил:

— «Герман» есть?

Ответа не последовало. Странно, где же «Ниц, нема?».

— Что? Был и ушел? Или сховался? Почему молчишь?

На град жестких вопросов поляк не ответил, а повел себя более чем странно. Он подошел к стене, прижался к ней плечом и закивал головой, но совершенно необычно, не вперед, а в бок. Его редкая полуседая шевелюра касалась закопченной стены.

— Чтой-то он? — удивился я. — Спятил?

Тут действительно не мудрено и свихнуться. Я не раз слышал о трагических событиях в Варшаве: о восстании в еврейском гетто и общеваршавском восстании против гитлеровцев, о том, как отчаянно сражались и героически погибли тысячи и тысячи людей. Особенно запомнился рассказ переправившегося к нам через Вислу поляка о том, как безоружные горожане обливали себя бензином и живыми факелами кидались на жалюзи немецких танков. А мы? Мы тогда ничего не могли поделать. Стояли без горючего, без снарядов и — без приказа.

Пожалуй, этот старый поляк не в себе.

— Погоди, старшой, — сказал Голубовский. — Ведь он не зря кивает… на что-то или на кого-то показывает…

— Похоже. Но что там, в стене? Не замурован же там фриц…

— Да ведь за стеной амбарчик или как по-ихнему. Прямо к хате прижимается. Разве не заметил?

— Да-а, точно. Туда и кивает хозяин.

— Проверим, — сержант подошел к стене, ткнул в нее пальцем, спросил старика: — Там?

Тот закивал головой, на этот раз нормально, склоняя ее вперед. Но так и не произнес ни слова. Что ж, онемеешь от страха, когда просидишь пять лет под немцем, еще рядом с варшавскими ужасами. Мы молча вышли из дома и, изготовив оружие, приблизились к сараюшке. Стало светлее, и все-таки промозглая мгла все еще стелилась над землей. Я приготовил трофейный фонарь. Был он очень хорош, на длинной ручке с переключающимся светом: и рассеянным, и собирающимся в прицельный луч. Я избрал последний. Прильнувшее к хате строение было ветхим, дверь в него — широкой. Сержант рванул ее, луч фонаря вонзился в темноту. И я сразу увидел немцев.

Три солдата лежали на трухлявой соломе. Даже при нашем появлении они не сделали попытки встать, лишь чуть приподняли головы. Широко открытые глаза обратились к нам. Без сомнения, ранения у всех трех были тяжелыми: застывшая темная кровь на бинтах и одежде, брошенное в углу оружие, общее безразличие к своей судьбе. Я пережил такое ранение с его смертельной усталостью, безразличием: будь что будет. Все-таки решил их коротко расспросить: война-то идет, передо мной противник. К тому времени я наборзился вести допросы. Коротко, строго. На такие вопросы обычно дают точные ответы. Так и отвечал один из немцев — я разглядел, что он ефрейтор. Номера полка, дивизии мне ничего не сказали. Ясно стало одно: беспорядочно отступали из Варшавы; из окружения, вероятно, вырвались единицы. Вот и все. Осталось пригнать машину, погрузить на нее раненых и доставить в полковую санчасть — там докторша Мария Алексеевна подбинтует повязки и отправит в медсанбат, а то и в госпиталь. В общем, фрицам подфартило.

— Федор, — распорядился я, — иду за машиной. Покарауль… Хотя эти-то не убегут.

Утомленный бессонной боевой ночью, размышляя, удастся ли поспать, не сыграют ли вскоре «отбой-поход», я шагал не спеша к батарее. Мечтал, что на ночь остановимся в польском фольварке, растопим печь, поспим в тепле, предварительно приняв наркомовские и закусив тушенкой. Я уже подходил к своим орудиям, когда позади раздался выстрел. Один. Только один. Да, стреляли оттуда, от крайней польской хаты. Там был мой сержант, Голубовский. Одиночный неожиданный выстрел в тишине показался тревожнее, чем пушечный и минометный гром минувшей ночи. Я побежал, изготовив оружие к бою. Заполошная мысль терзала меня: неужели выстрелил кто-либо из раненых фрицев? Может, тот, кого допрашивал? Но почему? Невероятно. А если… Дурак я, рассиропился, забыл о свирепости гитлеровцев, которая, правда, встречалась все реже. Больше кричали: «Криг капут! Гитлер капут!». Но вдруг попался фанатик, ненавистник, готовый на все. И пистолет припрятал… А я даже не обыскал их, раззява!