«Самозванец. Повести и рассказы»

Самозванец. Повести и рассказы (fb2) - Самозванец. Повести и рассказы (Городские легенды (Витковский)) 1037K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Тарас Витковский

Тарас ВИТКОВСКИЙ　

САМОЗВАНЕЦ

Повести и рассказы

САМОЗВАНЕЦ

Городская площадь, наполненная народам. Посреди площади — дощатые театральные подмостки. Занавес опущен. Это потертый и пыльный занавес, некогда — малиновый. Ныне он жемчужно-сер.

На краю сцены сидит человек в трико. Ноги он свесил вниз и болтает ими перед носом у зрителей первого ряда. Зрители попали сюда случайно — они шли каждый по своим делам, но их затерло толпой и притиснуло к этому балаганчику, где стояли, как нарочно, свободные стулья.

Толпа постепенно перестает шуметь. Все выжидательно смотрят на человека в трико. Он замечает это и, приняв изящную позу, на всю площадь говорит.

Человек в трико. Уважаемая публика! Сейчас вашему вниманию будет представлена пьеса, старая, как мир! Это должно вас успокоить. Новые пьесы, как известно, дурны и безнравственны. Сейчас перед вами будут ломаться и страдать, плакать и смеяться, ненавидеть и любить очень хорошие, но никому не известные актеры. Оцените их старания по заслугам.

Молодой человек в костюме студента. А о чем эта пьеса?

Человек в трико. О любви, конечно же.

Человек в костюме пролетария. Просим, просим!

Человек в трико. Занавес!

Занавес поднимается.

Действие первое

Явление первое

Сцена представляет собой кухню обыкновенной московской хрущевки. У раковины стоит, согнувшись, молодой человек. Он моет посуду. И по тому, как тщательно он моет эту проклятую посуду, которая, наверное, никогда не кончится, становится понятно, что это не его посуда, не его кухня, не его хрущевка. И вообще он из другого города.

Он приехал в Москву учиться и даже, наверное, поступил. Но потом вылетел. И из общаги его, ясное дело, выперли. Полетал-полетал соколик по впискам, по флэтам вонючим, где грязные нарки и много рок-н-ролла, не американского — мажорного, а нашего, пахнущего носками. Полетал-полетал, да и прибился сюда — не домой же возвращаться?

Прибился он сюда и моет посуду. Понимает, что живет из милости, а за окном — метель-метелица. Холодно.

А здесь хорошо. Здесь уютно, если прибраться — даже чисто. Никто нс блюет в коридоре, не гремит с утра до вечера ужасная музыка, от которой хочется перерезать себе вены, сидя на толчке. Здесь бывают эльфы, они бестолковы, временами феноменально глупы, но декоративны и совершенно безобидны. Эльфы поют под гитару трогательные песенки, иногда по-эльфийски. Они выходят на лестничную площадку покурить, не снимая своих сказочных плащей и бисерных хайратничков.

Кроме эльфов тут бывают и два-три гения. Иногда они прибывают сюда все разом — что тогда начинается!.. Каких только умных и интересных вещей не услышишь, пока без конца пьется и пьется на кухне чай, а за окном метель-метелица, и холод, и чужие люди, которым нет до тебя дела. Жаль только, что гении и эльфы, при всей своей эфемерности, не бесплотны и оставляют за собой монбланы грязной посуды.

У этой квартиры есть хозяин — личность незаурядная. Но о нем после, после.

Уна сидит с ногами в огромном облезлом кресле и читает. Ей скучно. Иногда она так и говорит, ни к кому не обращаясь: «С-скуш-шно!» Уна — комендант. Домоуправитель. Ее надобно бояться и ублажать — иначе прощай уютная кухня, выметут тебя со скандалом в метель. Наш молодой человек не раз бывал свидетелем, как вломившегося среди ночи приблудного хипаря гнали взашей.

— Пипл! Пипл! Я же только что с трассы! — причитал хипарь, вцепившись иззябшими пальцами в дверной косяк. Но Уна уже успела сложить о нем мнение, и мнение это телепатически передалось Хозяину, и Хозяин, ковыряя у себя в плавках, резюмировал:

— Вон!

И обитатели Квартиры, особливо фавориты Уны, отдирали несчастного от косяка, выпроваживали его вниз, и метель подхватывала грязного, лохматого пришельца, затягивала его в свой водоворот, и он исчезал в нем навеки. Только сквозь завывания ветра доносилось угасающее: «Пипл!.. Пипл!..»

Впрочем, иногда пришелец нравился Уне, и его оставляли. Тогда он какое-то время (иногда — очень продолжительное) жил в Квартире. Если Уна решала использовать его в личных целях, то пришельца загоняли в ванну и долго там стирали — Уна славилась своей чистоплотностью.

Наш герой не был фаворитом Уны. Одичавший и больной, он, появившись в Квартире, очень трогательно улыбался виноватой собачьей улыбкой и восхищался книгами, стоявшими в шкафу. Оттаяв, молодой человек очень к месту процитировал Стругацких и Саймака, и все единодушно решили: он умен и очень мил. К тому же, истосковавшись по быту, незадачливый провинциал сходу взял на себя весь домашний труд — и стал удобен.

Вот он моет посуду. Под застиранной до прозрачности рубашкой шевелятся его лопатки. Прошел почти месяц со дня его появления, и собачья улыбка выцвела, уголки губ теперь вечно в противофазе: левый — вниз, правый — вверх.

Набор посуды на подобных кухнях самый разнообразный. От тончайшего подарочного фарфора до гнутых алюминиевых мисок, чуть липких, вечно пахнущих костром лесной стоянки. А вот чай пьют только из металлических кружек. Уна обмотала ручку своей кружки синей изолентой, чтобы не обжигаться. Другим проделать то же самое она не позволяет — ее кружка должна отличаться от остальных.

...Пока мы объясняли, что к чему, посуда из раковины перекочевала в сушилку. Раковина, ослепительно белая в тех местах, где сохранилась эмаль, давясь, всосала в себя остатки мыльной воды. Теперь можно налить себе чаю и вздохнуть с облегчением. Уже довольно поздно, и если черт не принесет никого, можно будет больше не мыть посуду сегодня.

В доме непривычно тихо, только гудит и щелкает в комнате модем, и Уна, отрываясь от книги, выпускает в пространство:

— Сс-куш-ш-но!..

Молодого человека мы будем в дальнейшем именовать Виталиком. Он — безработный. Он живет за счет близких знакомых женского пола. Он стесняется этого и втайне — гордится этим. Ему девятнадцать лет.

Там, внутри, для себя, он — чист и светел, как в детстве. А снаружи — безысходность и безвыходность.

— Я застрял здесь, объевшись лотоса, — говорит он себе. — Я уже ничего не добьюсь и никогда ничего не сделаю. В один прекрасный день меня вышибут отсюда, но будет поздно.

Действительно будет поздно. Нереальность этой кухни, этой метели и этой посуды, этого призрачного модема развратили его. Он живет в сказке и к реальной жизни утратил вкус и интерес.

Однако в сказке хорошо жить, когда ты один из главных героев. Злодей с лицом, шелушащимся от грима, или принц, весь в белом, на худой конец — принцесса. Но если ты персонаж проходной, необходимый, так сказать, для антуража, да еще имеешь несчастье осознавать это — тебе крышка.

Виталик все это, на беду, осознавал. Сходить с ума раньше времени ему не хотелось, и он вынужден был приспосабливаться. И преуспел. Еще до этой Квартиры. Тогда он жил в студии своих знакомых музыкантов, по сути дела — в подвале, где был свет, была горячая вода, радио, унитаз и автомобильный диван... Виталик по ночам лежал на этом диване, слушал по радио эротическое шоу Жени Шаден и читал Генри Миллера. С потолка текло, диван отвратительно вонял гнилым нутром, от «Тропика Рака» тошнило, от голоса Жени Шаден возникала эрекция. Хотелось жрать, а еще хотелось любви и было страшно — вчера ты студент, а сегодня — бомж, усталый, больной, и от житья в подвале одежда смердит и скоро оборвется, и патрульные будут сажать тебя в «обезьянник»...

Все эти мысли Виталика душили, а он даже плакать не мог. Сначала он твердил себе: не ной, не ной, ты прорвешься — и верил, что прорвется, верил, что не издохнет в этом подвале. Он верил, но страх не отступал, и мысли цеплялись друг за друга хвостами, как мартышки, тащили его к краю зловонной пропасти, и толкали, толкали...

И тогда Виталик научился не думать.

Он смотрел в потолок и не думал, даже не удивлялся тому, что у него это получается. И время текло.