«Байсаурская бестия»

Байсаурская бестия (fb2) - Байсаурская бестия (Тяншанские повести - 1) 252K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Олег Васильевич Слободчиков

Олег Слободчиков

БАЙСАУРСКАЯ БЕСТИЯ

Как-то во время отпуска, проведенного в горах у знакомого охотника, мне пришлось прочитать подборку замусоленных журналов и книг о волке. Погода, помнится, не баловала, рыбалки не было, лес заливало дождями — какие уж тут грибы! Я топил печь бревенчатой хибары, брошенной много лет назад лесорубами, доедал сухари с остатками крупы, валялся на нарах и читал. Чтиво, надо сказать, было подобрано не для развлечения. За неделю одиночества в мрачном, заваленном сырым буреломом ущелье, я узнал о волках больше, чем за всю прежнюю жизнь. Информации для размышления хватало. Вкупе с непогодью она наводила на отвлеченные философские обобщения.

Но вот, благополучно миновав оползни, осыпи и завалы, на двух завьюченных совхозных лошадях к избушке пробился мой товарищ Алик-Волчатник. Под такой кличкой его знала вся округа: бичи, травники, пастухи и прочий горно-таежный сброд. Заправленная керосином после чадящей солярки ярче засветила лампа. Зашипела маслом сковорода и дух свежего хлеба потек по промозглому ущелью.

— Читаешь? — кивнул Алик на разбросанные по нарам журналы. Глаза его насмешливо блеснули и сузились в щелки, выдавая забытую примесь азиатской крови. — Всему не верь. Если в них есть правда — то только наполовину. Уж по волкам-то я на третий юношеский разряд тяну.

— Отчего так? — я суетливо принялся наводить порядок в зимовье: — Спецы перевелись или лирики одолели?

Алик глянул на меня удивленно, видно толком не понял сказанного, но ответил разумно:

— Все понятно тому, кто ничего не знает. Они и пишут. — Он опять кивнул на подборку журналов, которым я все еще не находил места и держал в руках. — Кто рядом с волками пожил, тот знает, что ничего не понимает… Чтобы понять волка, надо побывать в его шкуре!

Выдубленные ветрами, выжженные солнцем ранние морщины посекли самодовольно улыбающееся лицо охотника. Похоже, даже его, известного волчатника, одолевали те же мысли, что и меня.

— А что тогда так много пишут? — проворчал я, заталкивая стопку журналов под нары. — Одни защищают, другие проклинают. Не боишься, что запретят охотиться на них? Тебя, можно сказать, волки кормят!

Алик долго и громко хохотал, потряхивая прилипшей к губе сигаретой.

— Не запретят! — просипел, затихая и щуря глаз от едкого дыма. — И правда, как с привязи сорвались. — Кому не лень и все про волков…

Наверное, понять не могут, почему барс, медведь, рысь в — Красной книге, а волк знай себе живет и множится, хоть всю жизнь вне закона.

Кончился отпуск, я вернулся в город. Прошли осень и зима. Обычно, через полтора, а то и через два месяца в мою городскую квартиру вламывался пропахший вольной жизнью Алик-волчатник, насколько умел, придавал себе городской вид, закупал продукты мешками и исчезал. При этом паспорт и договор с заготконторой старательно закалывал в кармане булавкой. Милиция вязалась к нему на каждом углу.

Возвращался он, бывало и через неделю: поникших и усталый.

Нередко его привозили ко мне из медвытрезвителя. День-другой он отлеживался возле телевизора и снова исчезал на пару месяцев, уверенный, что все горожане глубоко несчастные люди.

Всякий свой приезд Алик рассказывал о волках, охота на которых давала ему добрую часть зимнего заработка. И мне стало казаться, что если понаблюдать за этим зверем, то я пойму что-то очень важное в своей жизни, начинавшей уже тогда давать сбои и трещины.

И вот как-то весной я взял напрокат мощную подзорную трубу, набил рюкзак продуктами и отправился в урочище Байсаур. Путь был не близок: день тряски в междугороднем автобусе да еще вечер в сельском.

Затем ночь на поскотине села или под первыми елками, и утомительный переход от зари до зари с тяжеленным рюкзаком по горной полудороге-полутропе.

Чуть живой от усталости, я, наконец, приплелся в знакомые места.

Толкнул незапертую дверь хибары, протиснулся в темный, пропахший дымом сруб, сел на нары. В сумрачной жилухе с черным от копоти потолком было прохладно и сыро. Алик лежал под грудой одеял и читал потрепанный журнал. Глянул на меня без удивления и без радости, подал вялую руку, пробормотал, извиняясь:

— Третий день лежу. Тоска напала. Видать, в город пора.

После сорокакилометрового перехода с тридцатикилограммовым рюкзаком вопросы мои были примитивны, как урчание живота после постного ужина.

— Алик, почему не купишь лошадь?

— Была! — зевнул приятель. — Волки сожрали.

— А ты бы собаку завел, чтобы сторожила! — стал я освобождаться от лямок рюкзака. Совет мой был глуп, не совет, а брюзжание: кто охотится с капканами, тому собаки помеха.

— Были собаки — волки съели! — Таежник потянулся, свесил на пол босые ноги, зевнул: — Кота третью неделю не слышу, видать, сожрали…

Тяжко, как из запоя, он выходил из состояния, которое время от времени нападает на всех таежных одиночек, сунул ноги в опорки из сношенных резиновых сапог, накинул рваную телогрейку — гость есть гость. Его надо было привечать, хотя бы поставить чай.

К моим новым домыслам о волках, впрочем, как и к новостям из города Алик отнесся с полным равнодушием. Идти со мной к волчьему логову отказался из-за острого приступа хандры. За чаем он без всякого интереса поглядывал на городские яства и вздыхал по поводу того, что я не прихватил водки. После ужина дотошно растолковал, где находится волчье логово, и снова завалился на нары.

Следующим утром, ясным и солнечным, с облегченным рюкзаком я поднялся на противоположный от волчьего логова склон. Напротив меня, через падь, был зеленый островок с пятью елями. Этот островок со всех сторон окружали старые, замшелые осыпи. Восхождение на горный склон далось не так легко, как уверял товарищ. Я даже слегка обиделся на него, что послал меня к месту наблюдения самым трудным путем.

Добраться сюда можно было легче и проще, если с перевала пройти по хребту, а затем спустился вниз.

Но дело сделано: я был на склоне. Большого выбора для места стоянки у меня не было. Человеку нужна вода. На моем склоне только в одном месте лежал снег, который мог заменить ее. Странно, Алик ни слова не сказал про воду.

Первым делом я установил треногу, закрепил на ней подзорную трубу и внимательно осмотрел противоположный отрог горного хребта, где укрывалась волчья семейка. Там было много ручьев, гора положе, чем та, на которой находился я, и спуск в ущелье был проще.

Среди бела дня волки не обнаруживали себя, но мне в трубу был виден каждый камушек, просматривалась каждая ветка. Я думал, что выбрал самое удобное место для наблюдения на моем, почти отвесном склоне с сыпучими осыпями, с ощетинившимися скальными зубьями.

У иссохших корней старой лиственницы я расширил и углубил топором небольшую нишу, над ней натянул кусок полиэтилена вместо палатки, и получилось сносное убежище. Ноги, к сожалению, не умещались в нем, но на мне были резиновые сапоги. Пришлось также выкопать нишу для костра, который иначе не мог держаться на крутизне.

Я оглядывался вверх, на скальную площадку с деревьями и со стелющимся кустарником. Там было удобней разбить лагерь, но оттуда трудно было ходить за снегом. Ходить — не то слово. Я и здесь-то передвигался по склону на четвереньках или, в лучшем случае, при помощи ног и одной руки. Набив котелок снегом, возвращался, в трудных местах зажимая дужку в зубах, отчего подбородок постоянно был в саже. Ворона, нахальная и облезлая, то и дело слетала со скальной площадки на мою иссохшую лиственницу, склочно каркала пропитым тенорком, пока я не запускал в нее камнем. Тогда она снималась с места и улетала к себе, посвистывая крыльями, раздраженно покряхтывая и поругиваясь на свой птичий манер.

Наконец с устройством лагеря было покончено. Я не спеша заварил чай, приготовил ужин, при этом время от времени прикладывался к трубе. Волки не обнаружили себя даже в сумерках. Но у меня было несколько дней в запасе. Я, даже с некоторым комфортом, висел на высоте двух тысяч метров и беззаботно поглядывал вокруг. За спиной были скалы и осыпи, перед глазами — небо и склон противоположного отрога. Если я подолгу всматривался в него, начинало казаться, что склон приближается полотнищем грубо намалеванной картины, протяни руку — коснешься его. Но между нами была пропасть. Об этом то и дело напоминали камни, срывающиеся из-под ног и тренькающие где-то глубоко внизу.