«Новые примечания к «стихам, сделанным из чужих стихов» (К поэтике и эволюции малого панегирического жанра в середине XVIII века)»

Новые примечания к «стихам, сделанным из чужих стихов» (К поэтике и эволюции малого панегирического жанра в середине XVIII века) (fb2) - Новые примечания к «стихам, сделанным из чужих стихов» (К поэтике и эволюции малого панегирического жанра в середине XVIII века) 39K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Кирилл Юрьевич Рогов

Новые примечания к «стихам, сделанным из чужих стихов» (К поэтике и эволюции малого панегирического жанра в середине XVIII века)

Кирилл Рогов

В опубликованной не столь давно статье С. И. Николаев с впечатляющей убедительностью показал, что сумароковские «Стихи, сделанные из чужих русских стихов на победу над прусаками…», напечатанные в сентябрьском номере «Трудолюбивой пчелы» за 1759 г., являются полемическим откликом на анонимное стихотворение «На преславную победу, полученную российским войском над пруским в Силезии, 12 июля 1759 года», помещенное в июльском номере журнала «Праздное время в пользу употребленное» за тот же год и принадлежавшее М. В. Ломоносову. Исследователь не только вернул нам этой атрибуцией ломоносовский текст, но и реконструировал доселе неизвестный эпизод литературной полемики Ломоносова и Сумарокова, составлявшей один из центральных сюжетов литературной жизни с конца 1740‑х и до 1760‑х годов.

Идентифицировав опубликованное в «Праздном времени» стихотворение с упомянутыми в ломоносовской «Росписи упражнениям сего 1759 года» «краткими стихами» «На победу у Пальцига, будучи в Гостилицах», С. И. Николаев восстановил и приблизительные обстоятельства его создания: в начале 20‑х чисел июля по дороге в Усть-Рудицу Ломоносов заезжает в имение К. Г. Разумовского Гостилицы, где узнает об одержанной П. С. Салтыковым победе и, «вероятно, по просьбе Разумовского», пишет панегирический отклик на это событие [Николаев. С. 4—5]. По рассуждению исследователя, своей сентябрьской переделкой Сумароков вступил с Ломоносовым «в очередное поэтическое состязание и попытался „исправить“ особенности ломоносовского стиля», «посчитал возможным и нужным перевести ломоносовскую одическую стилистику на свой поэтический язык» и «продемонстрировать, как именно и каким стилем надо писать такие стихи» [Николаев. С. 6—7]. Речь, по мнению ученого, идет о своеобразной перифразе стихотворения, о чисто стилистическом его усовершенствовании, и в свой текст Сумароков внес лишь «одно содержательное изменение», а именно: «предпоследний стих Ломоносова „О счастлив, счастлив, кто десницу ту лобзает“ имеет в виду, по всей вероятности, Разумовского, тогда как Сумароков в стихе „А мы любя и чтя свою императрицу“ подразумевает всё общество» [Николаев. С. 6]. Учитывая примечание под опубликованным в «Праздном времени» без имени автора опусом («Писано в Гостилицах 25 июля того ж года»), прямо указывающее на его контекст и прагматику и, таким образом, включавшее Разумовского в качестве субъекта панегирической эмоции в его смысловую структуру, это замечание можно считать весьма тонким. Однако никоим образом нельзя согласиться с тем, что это единственное и даже самое существенное смысловое изменение, сделанное Сумароковым. Напротив, в процессе стилистического совершенствования «чужих стихов» последний вынужден был проигнорировать их главную тему и в результате радикально изменить весь семантический строй текста.

Трудно солидаризоваться с утверждением С. И. Николаева, что «На преславную победу» — «стихотворение довольно общего содержания», которое «представляет собой набор общих мест и поэтических формул» [Николаев. С. 4, 6]. Панегирическую реплику Ломоносова формирует очень ясный и концептуальный, если не сказать консептистский, смысловой сюжет «усмирения и посрамления гордых» (см. Приложение. I, в особенности стихи 4—6 и 10). Именно вокруг него выстраивается то скопление антитез и парадоксов («ревность храбрая» / «коварна мочь», «бегут, зря прежние трофеи», «о торжестве скорбят»), которое задает здесь характерную смысловую суггестию ломоносовской панегирической поэзии малых форм. Первые два стиха ломоносовского опуса в публикации Николаева воспроизведены, к сожалению, неточно («Европа и весь свет, монархиня, свидетель / Пред Вышним, коль твоя любезна добродетель» [Николаев. С. 4]; ср. Приложение. I, стих 1—2); пунктуация текста, помещенного в «Праздном времени», заставляет думать, что речь идет не о том, что «Европа и весь свет» «свидетели пред Вышним» в добродетельности Елизаветы, но что добродетель пред Вышним императрицы «любезна» (т. е. оценена), чему свидетели (могли убедиться) «Европа и весь свет» (Сумароков несколько упростил эту мысль: у него речь идет не о добродетели религиозной — «пред Вышним», а о добродетели вообще, любезной, впрочем, Вышнему; см. Приложение. II, стих 1—2). Следующие восемь ломоносовских стихов поясняют исходную панегирическую констатацию: оценивший религиозную добродетельность Елизаветы Вышний вложил в ее полки «ревность храбрую» и так сломил «коварну мочь» «гордых сопостат», коих бегство в виду их «прежних трофеев» (знаков былых побед) «сугубит», т. е. делает более явственной и выразительной, господню идею «посрамления» гордых, а «десница» Елизаветы оказывается тем орудием («силою»), посредством коего Господь претворяет свой замысел усмирения гордости.

По всей видимости, Ломоносов читал уже реляцию Салтыкова о победе, появившуюся в №59 «Санктпетербургских ведомостей» от 23 июля, и отталкивался от представленной здесь картины боя: «Неприятель, устремя первую свою атаку на правое наше крыло, повторял оную пять раз всегда свежими людьми, и всегда с большею силою: однакож благословение божие, щастие ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА и храбрость ВАШЕГО войска, толь велики были, что одна первая линия … не только все пять атак мужественно выдержала, но на конец совершенную победу одержала; ибо неприятель не только с места баталии збит, рассыпан и в бегство обращен, но и весьма много артиллерии, штандартов, знамен, и других знаков победы в добычу получено» [СпбВ. 1759. №59. С. 466]. Однако поэтический сюжет ломоносовской надписи состоял в другом. Счастливое для русских начало новой компании семилетней войны (победа при Пальциге значила не только изгнание прусаков из Польши, но и выход армии на стратегическую дорогу на Франкфурт-на-Одере, оставшуюся практически неприкрытой) дает Ломоносову повод для концептуального панегирического «изобретения», опирающегося на пласт библейских аллюзий. Тема «упования на Господа» как залога победы над самонадеянной гордостью противника, позволявшая трактовать в духовном плане распри христианских государей, была канонизирована после Полтавы в панегирической топике еще петровского времени в сюжете победы Давида над Голиафом, что отразилось и в знаменитом полтавском похвальном слове Феофана Прокоповича, и в пьесе московской академии «Божие уничижителей гордых, в гордом Израиля уничижителе чрез смиренна Давида уничиженном Голиафе уничижение», программа которой была издана в 1710 г., в ряде других текстов и, наконец, в «Службе благодарственной … о великой богом дарованной победе над свейским королем…», в 1740‑е годы вновь, после перерыва включенной в состав месячных «Миней» (об истории создания, правки и бытования службы на протяжении первой половины XVIII в. см. [Мартынов]). У Ломоносова аллюзия остается неконкретизированной, но ясно прочитывается на лексическом и смысловом уровне и может быть ассоциирована как с историей исхода из Египта и усмирением гордости фараона, так и с победами избранного народа над филистимлянами. В «Панегирикосе» Феофана и в «Службе благодарственной» фигурируют оба эти «приклада».

Так или иначе, но, спроецировав события семилетней войны на провиденциальный сюжет посрамления от Бога гордым, Ломоносов придает своей панегирической реплике предельно конкретный политический подтекст. Актуальные события бушующей в Европе войны и последняя русская победа рассматриваются как повторение божественного урока (уроков) библейской истории, а понятые таким образом стихи Ломоносова обнажают перед нами свой острый антифридриховский пафос, не раз питавший поэтические вдохновения Ломоносова в конце 1750‑х гг. Еще в 1756 г. он переводит инвективное послание Фридриху Вольтера, отрабатывая здесь мотивы и формулы антифридриховской топики (ср. «надменны силы» и «Необузданнаго гиганта зрю в тебе … Что гробит города и пустошит державы, Священный топчет суд народов и царей» [Ломоносов. VIII. С. 617]), а в сентябре 1759 пишет «Оду на торжественный праздник тезоименитства … Ее Величества … и на преславные Ея победы одержанные над королем прусским…», главным антигероем которой становится «пышный духом» Фридерик, мнящий себя «всеобщим дателем законов», а в действительности являющийся разорителем Европы (весьма небезразлична для нашей темы и более ранняя ремарка в письме Шувалову, еще приоткрывающая круг мнений Ломоносова о короле-философе: «Вольтеровой музы нового исчадия, которое объявляет, что он и его государь безбожник, и то ему в похвалу приписать не стыдится перед всем светом» [Ломоносов. X. С. 473]).