«Командировка»

Командировка (fb2) - Командировка 1634K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Ирина Александровна Дементьева

И. Дементьева

КОМАНДИРОВКА

Очерки

Москва. «Известия». 1985

В этой книге нет вымысла. Есть сюжеты, характеры, даже пейзажи. Но сюжет выстраивал не автор, а сама жизнь с ее подчас неправдоподобными коллизиями. Характеры тоже не плод воображения автора: и хорошие, и совсем не типические, и просто замечательные, они пришли из жизни, удивляя, озадачивая и автора, и порой самих героев, читающих о себе. И даже пейзажи узнаваемы и конкретны, обозначая место действия или выполняя иную смысловую задачу очерка.

И. Дементьева — ленинградка, но своей журналистской школой считает Сибирь, Томск, областную газету «Красное знамя», куда она попала по распределению, окончив Ленинградский университет. Это была достаточно суровая школа. Поездки по таежной области, их условия, их сжатые сроки, вызванные потребностью газеты, где постоянно не хватало сотрудников, учили оперативности, наблюдательности, а то и просто физической выносливости. Это время журналистского взросления Дементьева всегда вспоминает с благодарностью. От той поры у нее осталось отношение к газетному слову, как к делу. Потом была Москва, работа в «Советской России», в журнале «Журналист» и, наконец, с 1968 года — «Известия».

Каждый из очерков этой книжки — результат газетной командировки. Сама книга — итог работы автора специальным корреспондентом газеты почти за двадцать лет. Не всей, понятно, работы. В каком-то смысле каждая публикация представляла бы собой «кораблик из газеты вчерашней», если бы ее не дописывала жизнь. И главное, если бы газетные очерки не влияли бы на самое — жизнь. Действенность нашей печати не только в решении каждой конкретной проблемы или влиянии на чью-то судьбу. Есть еще и последействие — оно в прямом влиянии на нравы, на растущий нравственный потенциал нашего общества.

Но и отдельная человеческая судьба — так ли уж мало? Одна из корреспонденций И. Дементьевой заканчивается словами старого молдавского крестьянина, колодезного мастера Штефана Руссу, участвующего в спасении человека: «А мои показатели — низкие? Человек живой остался. Человек, по-твоему, — низкий показатель?..»

© Издательство «Известия», 1985 г.

Домик в Евпатории

Прасковья Григорьевна Перекрестенко —

Алексею Никитичу Лаврухину

Многоуважаемые Алексей Никитович, Ольга Прокофьевна и детки Алеша, Лена, Валя, Витя! Здоровья вам, счастья и долгих лет жизни. Вы просите, чтобы мы приехали к вам, так я сейчас не могу, больная я. Вы спрашиваете за дом. Мы уже там не живем. Вещи наши, оставленные на старой квартире, выгружают, замки сломали, нас не посчитали пригласить. Мне очень тяжело в настоящее время. Алексей Никитович, ведь мы прожили там столько лет. Муж узнал, что горисполком решил продать наш домик, как малометражный, частному лицу, мы хотели собрать и внести деньги, так у нас не взяли, и сколько мы ни хлопотали, нам не продали. А когда фактически толкнули нас на обмен и мы съехали, новому жильцу вскоре и продали. Может, думают, он моложе, экспедитором в мясокомбинате работает и будет лучше содержать жилье, а я в настоящее время больная и не работаю. И вот скажите мне теперь, Алексей Никитович, почему у горисполкома к нам такое отношение, чем мы перед ним провинились! До свидания, приезжайте к нам.

Алексей Никитич Лаврухин —

Прасковье Григорьевне Перекрестенко

Многоуважаемая Прасковья Григорьевна, привет вам и Николаю Антоновичу от моей жены Ольги Прокофьевны и детей. Желаю вам, Прасковья Григорьевна, здоровья и бодрости, потому что вы для меня мать родная, хотя и не по возрасту, но по содержанию своей души. Не отчаивайтесь, Прасковья Григорьевна, не для того я оставался живой и через двадцать шесть лет появился перед вами на свет, чтобы сидеть теперь сложа руки.

Алексей Никитич Лаврухин —

редакции «Известий»

Уважаемая редакция, пишет вам участник Великой Отечественной войны. Я хочу напомнить об одной тыловой гражданке Перекрестенко Прасковье Григорьевне, которую я узнал в сорок втором году и нашел теперь. Жила она в Евпатории на улице Русской…

* * *

Вечером шестого января сорок второго года уходили от немцев, по улице Русской сорок восемь моряков, оставшихся в живых после неудачного Евпаторийского десанта. Глухие заборы, запертые ворота, не улица — мышеловка. Высокий моряк в командирской шинели налег плечом на ворота, створки распахнулись, и тогда вся группа втянулась во двор.

Их встретили женщины, хозяйки двух квартир, провели в комнаты, на чердак, в сарай. Согрели на плите чайник, одна принесла марлю, стали перевязывать раненых. Во дворе остались часовые, да в сарае прямо против ворот поставил свой «РПД» пулеметчик.

Еще прошлой, нет, позапрошлой ночью их было семьсот. Они взяли почти всю Евпаторию, и не их вина, что не смогли ее удержать. Сорок восемь оставшихся, изнуренные двухсуточным боем, проведшие без сна и почти без еды два дня и две ночи, даже о времени потеряли представление. Между тем каждая новая минута грозила и морякам, и женщинам смертельной опасностью. Немцы обходили двор за двором, дом за домом, всю Евпаторию. У Марии Глушко — девятилетняя дочь, у Прасковьи Перекрестенко — шестилетний сын и старики. А женщины вели себя так, как будто свои ни на минуту не покидали город.

Правда, Паша, слышавшая, что немцы смертельно боятся инфекции, успела выскочить за ворота и мелом написать на доске — «тиф». Помогла ли эта хитрость или фашисты сочли, что на этой степной приземистой выметенной ветром улице прятаться никому в голову не придет, но факт остается фактом: в соседние дворы заходили, во двор дома № 4 не зашли.

И еще целые сутки до новой темноты, как на малом острове, держалась в доме № 4 по Русской улице Советская власть: сменяли друг друга в боевом охранении краснофлотцы со звездочками на ушанках, над огнем мирно дымился борщ, а в одной из комнат за столом сидел сам председатель исполкома Евпаторийского городского Совета товарищ Цыпкин.

Он приметен — двухметрового роста, такого и в морской офицерской шинели сразу узнаешь (и, конечно, Паша Перекрестенко, работавшая перед войной в кинотеатре «Красный партизан», тут же его узнала!). Еще три месяца назад по его указанию на набережной города, как всегда, сажали цветы. Сейчас он вернулся, и знакомая набережная встречала его минометным огнем.

Ни Цыпкин, ни десантники, ни обе женщины не знали еще, что изо всех, кто следующей ночью уйдет из этого дома, до своих доберутся только четверо.

Но ушли не все. Двое остались.

Цыпкин и бывший секретарь Акмечетского райкома партии Павлов попросили хозяек, Марию Глушко и Пашу Перекрестенко, разрешить им остаться до прихода второго десанта, на несколько дней. Им и другим членам оргбюро Крымского обкома ВКП(б) было поручено после того, как десант овладеет городом, обеспечить нормальную работу советского и партийного аппарата.

Первые пять дней лежали на чердачке над коридором, ведущим в комнату Марии Глушко. Женщины подали им туда немного сухарей, четыре бутылки с водой и забили отверстие. Это, собственно, был не чердак, а узкое пространство между потолком и острым скатом крыши; настоящий чердак был над ними, и фельджандармы в первую же ночь после ухода десантников, обшаривая дворы и помещения вдоль всей улицы, поднялись и туда. Спустившись, один из солдат оттолкнул помертвевшую Марию, заглянул за занавеску в кладовку, над которой, затаив дыхание, лежали Цыпкин и Павлов. За несколько часов до облавы женщины, как могли, замаскировали люк в потолке, набили снизу гвоздей и навешали кошелки, связки лука, пучки сухого емшана и даже наскоро побелили отверстие. Штукатурка еще не просохла, и это было чудо, что немец ничего не заметил…

Они лежали так тесно, что, кажется, видели сны друг друга, но снился им, повторяясь, один и тот же сон: их снова семьсот, они стоят на палубах судов, а впереди за черной дымящейся водой, за туманом, на свежевыпавшем снегу все четче проступают очертания города, который им предстоит взять. И наяву они еще жили недавним боем. Его картины были несомненно ярче, отчетливее, мучительнее их сумеречного чердачного бездействия.

Среди семисот десантников, одетых в одинаковые черные бушлаты или шинели, были люди молодые и постарше, моряки-сверхсрочники и вчерашние штатские. Большинство из них до войны не успели побывать на курортах, многие не видели моря и не были в Евпатории, которую Цыпкин мог, кажется, всю насквозь пройти с завязанными глазами.