«Две книги о войне»

Две книги о войне (fb2) - Две книги о войне [calibre 3.25.0] 1341K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Георгий Константинович Холопов

СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ Ленинградское отделение 1972

Две книги о войне

Невыдуманные рассказы о войне

Маленькая повесть и большие рассказы

ОТ АВТОРА

Как-то зимой 1942 года, в лютый мороз, приехав по «дороге жизни» со свирского участка фронта в осаж­денный Ленинград, я, по старой памяти, занес свои первые четыре военных рассказа в редакцию журнала «Звезда» и оставил секретарю, не совсем уверенный, что их смогут скоро прочесть. Время было тяжелое и все еще голодное, а в редакции работало всего два со­трудника.

Но рассказы прочли, на другой день меня нашли в городе и обрадовали вестью, что три из четырех рас­сказов будут напечатаны в одном из ближайших но­меров журнала.

Рассказы эти действительно появились в январском номере «Звезды» за 1943 год, а через несколько меся­цев мне на фронт прислали сотню экземпляров неболь­шой книжки под названием «Четыре рассказа», издан­ной Ленинградским отделением издательства «Худо­жественная литература».

Так начиналась моя книга «Невыдуманные рас­сказы о войне».

Сознаюсь, среди своих книг я особенно неравноду­шен к «Невыдуманным рассказам». Книга эта роди­лась из непосредственных впечатлений от фронтовой жизни. Уже само название сборника говорит о доку­ментальном характере рассказов. Особенно мне полю­бился жанр рассказа-миниатюры. Правда, писать рас­сказы в полстраницы дело совсем не легкое.

«Маленькая повесть и большие рассказы» писалась в другое время и, как заметит читатель, в другой то­нальности и манере. Здесь присутствует повесть, да и рассказы стали большими, но они тоже создавались на документальной основе, невыдуманные.

Потому-то эти две книги о войне могут соседствовать

 рядом, под одной обложкой. Писал я их в общей сложности около тридцати лет. Под ними можно по­ставить дату 1941—1971 гг.

Но и на этом, однако, не кончается моя работа над военной темой. Наряду с другими произведениями, я сейчас пишу третью книгу о годах войны. Она будет состоять из нескольких небольших повестей — в них прослеживаются судьбы людей, которых я знал на фронте. Будут в книге и новые рассказы.

Невыдуманные рассказы о войне

Ленинград в блокаде

Женщина в белой шали

Среди ночи мы стороной проехали станцию Паша и через час оказались в большой, но пустынной деревне.

Хорошо бы сейчас выпить горячего чайку! — мечтательно сказал шофер.

Да, хорошо бы, — согласился я, думая о чае как о чем-то несбыточном.

И вдруг в свете фар перед машиной показалась жен­щина в белой пуховой шали. Такие шали, помнится мне, я видел перед войной в Гори, где туристы поку­пали их за бесценок у местных вязальщиц.

Стой! — кричала женщина, подняв руку.

Шофер резко остановил машину.

Давай вон к тому дому! — прокричала женщина в белой шали.

Кто ты такая... чтобы приказывать? — толкнув дверцу кабины, взорвался шофер.

Человек! — ответила женщина и, поскрипывая валенками по снегу, пошла к дому.

Че-ло-век! — откинувшись, протянул шофер, ошеломленный ответом.

Так, — сказал я, вылезая из машины.

Мы вошли в жарко натопленную просторную избу, половину которой занимала русская печь. На столе стоял поющий самовар.

Раздевайтесь и располагайтесь как дома. — Хо­зяйка поставила на стол стаканы и солонку с крупной почерневшей солью, спросила, есть ли у нас, воен­ных, что покушать, подошла к кровати, на которой, раскинув руки, спал мальчик лет восьми, поправила на нем одеяло и, бросив нам: — А вы чаевничайте! — ушла.

Мы ее и разглядеть-то не успели, нашу благодетель­ницу, не то что расспросить... Переглянувшись с шо­фером, мы скинули полушубки и принялись за чай. Распахнув ворот гимнастерки, блаженно улыбаясь, ис­текая потом, шофер держал блюдце на растопыренных пальцах и хрустел сахаром.

После пятого стакана, распаренные, словно после бани, мы пересели на лавку у заиндевелого окна и ста­ли крутить цигарки.

В это время у крыльца раздался шум машины, по­слышались голоса. Дверь в избу широко распахнулась, и в комнату вошли измученные, продрогшие люди в не­вообразимых одеяниях, волоча за собой помятые чемо­даны, узлы и свертки. Среди них был древний старик и трое детей.

Вслед вошла и хозяйка дома. Она энергично размо­тала пуховую шаль с головы, сбросила шубенку. Это была краснощекая чернобровая женщина лет тридцати пяти, совсем не красавица, с тугой косой, перекинутой на могучую грудь. Рассадив эвакуированных ленин­градцев за столом, она принесла гору тарелок, большую миску капусты и чугунок горячей картошки. Перед детьми хозяйка поставила по кружке молока и по ку­ску черного хлеба.

За столом, как стон, раздалось:

Подумать только — квашеная капуста!

Что может сравниться с картошкой в мундире!..

Вы слышите, как поет самовар?

А вы чувствуете запах хлеба?.. Это ржаной хлеб! — прослезившись, сказал старик.

Пока за столом шел «Лукуллов пир», хозяйка внес­ла в комнату большие соломенные матрацы и разло­жила их вдоль стены. Потом подсела к нам на лавку, скрестив свои большие руки на груди.

Шофер, застегнув ворот гимнастерки, осторожно спросил у нее:

От кого, хозяйка, держишь этот пункт?

От себя... Колхоз наш эвакуировался еще в ав­густе... Какой еще такой «пункт»? — вдруг сердито посмотрела она на него. — Изба как изба...

Так и торчишь всю ночь на дороге? — смутив­шись, решив сказать ей что-то очень приятное, спросил шофер.

-— Не торчу, а дежурю на дороге! — строго попра­вила она его. — Ночью — я, днем — Валерик. На таком морозе не поторчишь! Селезенки померзнут!

А в деревне есть еще кто-нибудь? — вмешался я в разговор, чтобы выручить совсем уже обескуражен­ного шофера.

В том-то и дело, что никого, а то бы горя не было! Мы уж как-нибудь дежурили бы по очереди. — Она тяжело вздохнула, опустив глаза. — Я оставалась с фермой, потом сдала коров уполномоченному от фронта и так никуда не собралась уехать. Все мужа ждала!.. Он у меня воюет где-то тут рядом — не то на Ладоге, не то ца Свири, а где точно, не знаю...

Шофер попытался заплатить ей за чай, но она так грозно посмотрела на него из-за плеча, что он готов был провалиться сквозь землю.

Когда мы собрались уходить, хозяйка оделась, за­куталась в свою пуховую шаль и проводила нас до на­шего грузовика.

Мы уехали в сторону Ладожского озера, она оста­лась встречать проходящие машины — в осажденный Ленинград и из Ленинграда.

Долго виднелась в предрассветной мгле среди су­гробов ее одинокая фигура.

Старуха идет по лесу

Едем тихим, заснеженным лесом. Ель, ель на всем пути. Свет от фар напоминает собак, бегущих впереди охотника. Два луча точно обнюхивают дорогу и чего-то ищут...

— Вот так американцы охотятся на зайцев, — говорит шофер. — Это называется охота с фарами. Заяц, попавший в луч, никогда уж не уйдет от охот­ника.

Скрипит снег под шинами, мимо мелькают де­ревья — голубая пустыня и тишина, — и так клонит ко сну.

Вот фары нащупывают среди деревьев что-то ярко- красное. Ограда. Красная ограда. Братская могила.

и

Красный, цвета крови, памятник. Красные бумажные цветы по углам. И на всем этом легкий покров снега.

Машина вырывается из лесного плена. Едем глухим пустырем, лощиной, местами недавних боев в районе Войбокало.

Небольшая мертвая деревушка. Занесенные почер­невшим снегом полуразрушенные избы. Зияющие про­валы вместо окон и дверей. Нетронутые русские печи на пепелище. Перевернутый немецкий танк на дороге. Автобус без колес. И дальше — часовенка. Она почти вся занесена снегом. Только сияет крест. Крест на снегу. И рядом, будто собираясь обнять его, серебри­стая ель, наклоненная к кресту.

И снова машина въезжает в лес.

Фары нащупывают впереди что-то темное... На­встречу, согнувшись в три погибели, идет старуха. Она тащит саночки с грузом.

Шофер останавливает машину, спрашивает:

Куда держишь путь, бабушка?