«Ничего особенного»

Ничего особенного (fb2) - Ничего особенного 139K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Володя Злобин

Злобин Володя
Ничего особенного

Шапка фанфика

Ссылка на фанфик: http://samlib.ru/m/m_w_w/nichegoosobennogo.shtml

Автор: Злобин Володя

Жанры: Проза

Аннотация:

Рассказ.

Размещен: 29/09/2010

Изменен: 09/11/2013

Ничего особенного

Володя Злобин

Ничего особенного

Контркультура. По страницам повести гуляет откровенный расизм. Здесь нет шаблонных телевизионных скинхедов и лозунга "Россия для русских". Герои ее, Россию, ненавидят. Вполне возможно, что мнение автора не совпадает с мнениями героев рассказа.

Приятного чтения.

Ничего особенного

Хач визжит как поросенок, и летает голова то вверх, то вниз.

Тюбик вообще-то не злой, он просто всех ненавидит. Мы зовем его Тюбиком, так как в юности он переболел туберкулезом, подцепленным от папаши-сидельца. Его характер — сдвинутая набекрень голова. Вчера он закинул под автомобиль какого-то гопаря, а перед этим вытащил из-под крыльца подъезда забившегося туда котенка. Тюбик старается попасть носком тупого форматного ботинка по хрупкому носу уже беззубого басмача.

Тот прилип к земле, как на шестую молитву. Мы, улица, резная осень, — всего лишь декорации, с претензией на золотую маску. Если первый актер труппы, Тюбик, комедиант и паяц, то

Минус как всегда умничает:

— Аллах пидарас!

Минус тощий, как жердь. Он первый по успеваемости в своем университете. Если его поставить на весы, заставить прижать к туловищу угловатые конечности, похожие на гигантские треугольники, которые учителя используют на уроках геометрии, то красная стрелка под мутным пластиком вряд ли убежит дальше шестидесяти килограмм. Долговязый минус набит костями и знаниями, торчащими из него, как из дырявого мешка. Минусу под двадцать лет.

Пойманными нами иждивенец запищал:

— Ой. Ой! Ой-ой-ой!

Я наиболее чувственная натура в нашем грандиозном трио. Мы гастролируем по городу раза три в неделю.

— Ой!

Что? Отзываться так о моей любимой музыке — это преступление. Молоток в пластиковом пакете то же самое, что и ледоруб под плащом. Я, не помня себя, в яростном берсеркерском забытье, обрушиваю тупую головку орудия на затылок басурманина. Я придаю его черепу полноценную форму. Я скульптур, в котором проснулся Да Винчи: пытаюсь исправить пародию на человека.

Одновременно с ударом очухивается ночь: визжат проносящиеся по дороге машины; фиолетовые краски удавились где-то над крышами пятиэтажек; охранник в аптеке напротив, глядя на нас, философски чешет бородку. Я думаю, он размышляет о дуалистичности бытия.

— Саныч, ты же его убил.

Да, у меня нет, и не было никакой клички, этой маски из пафосной компьютерной стрелялки и игр в террористов. Просто и без апломба на мировую революции. Сашка в училище. Санек — для моих знакомых гопников во дворе. Санечка для матери и, наконец, Саныч для еженедельного уличного террора.

— Саныч, ты ж его грохнул!

Нами хрустит облетающий палисадник. Мы как кости насаженные на ломаные вилки его ветвистых деревьев. Лунная тень бросает на вздымающиеся плечи скрещивающиеся тенеты, вышивает маленькими крестиками наши грудные клетки.

А я ведь только что впервые убил человека. И плевать, что сознание насквозь прошито идеями об избранности, исключительности и, наоборот, ничтожности, изначальной порочности некоторых рас. Всё равно, с гордостью и оглядывающимся назад страхом, на виске бьётся единственная мысль: 'Я убил человека'.

УБИЛ. Я? ЧЕЛОВЕКА!

Я мог начать хвастаться этим с шестнадцати лет. Не так уж поздно. Даже взбалмошный Тюбик — этот сумасшедший парень, с приклеенной на лице улыбкой маньяка, в черном бомбере отливающем смертью, поражен не меньше моего.

— А где Минус?

— Убёг, — шепчет мне на ухо, как любовник, пиплхейтер, — мы в разные стороны прыснули, как из члена, когда поняли, что ты сделал. А я потом на тебя наткнулся, ты что ли ничего не помнишь?

Я помнил. Многое помнил.

Моя первая акция на поприще национального движения произошла в алкогольной юности, от которой меня отделяли два долгих и насыщенных года. Четырнадцатый день рождение я, в компании единомышленников, решил отметить с помпой и размахом: разгромить вагончик с приезжими. Дело было под луною, градусом и в дачном подлеске. Первой жертвой моей неокрепшей национал-социалистической ярости пал уродливый, кособокий... сортир. Я зарядил в него ногой со всего разбегу, будто штурмовал крепостную стену и пытался тараном вышибить ворота.

Какого же было моё удивление, когда массивное конструкция немедленно завались в сторону, а я — эйнхерий четвертого Рейха, верный последователь излома спаренных серебряных молний — ухнул в яму с хачёвским дерьмом. Боги благоволили мне, и скверна не коснулась моего тела. Умереть, захлебнувшись дерьмом чурки, что может быть позорнее для национал-социалиста?Впрочем, наша ярость до вагончика тогда всё-таки дошла.

— Хрусть и пополам. Хрусть и пополам!

Псиной подвывает ветерок. Сумасшедший Тюбик пляшет вокруг меня, салютует мёртвому жёлтому солнцу и умудряется в своём идиотском вальсе отвешивать мне поклон. Я отвешиваю ему пинок. Несильный, шуточный.

— Хрусть и пополам!

Я чувствую, как он завидует мне. Завидует тому, что я первым убил человека. За мешаниной ушлых обезьяньих ужимок, моё естество прокалывают его серые, злые глазки. Позже эту зависть я читал во многих глазах, каким доверил тайну той кривляющейся осенней поры.

***

Пальцы вытягиваются на качающейся доске. Двуглавые мышцы дрожат от напряжения. Двуглавая — значит, крепится к бедренной кости в двух местах. Моя проблема: я всегда думаю не о том. Я, улавливая спиной холод воды в бассейне, раскачиваюсь на доске для прыжков в воду.Толчок. Нет, не тот, что я своротил в юности, а сильное отталкивание от доски. В полете нужно сложиться, как гимнаст, и попытаться дотянуться кончиками пальцев к вытянутым носкам, после распрямиться и без брызг войти в голубую воду, зарешёченную кафельным дном.

Не получается.

Тренер недоволен, для него я не национал-социалист, а подающий надежды молодой спортсмен.

— Санька, ну тяни ты руки к носочкам! Будь как пружина, умей прогнуться и распрямиться. Ты не успеваешь, поэтому в воду шлёпаешься, как мешок с говном.Никто из моих знакомых не знает того, чем я занимаюсь. Спортсмен, национальное достояние, сила тела! Для чего это? Для того, чтобы выиграть на соревнованиях медаль и поднять этим престиж улыбчивого убийцы — страны, которая уничтожает мой народ?

Спорт — отличный выход для энергии и создания образа добропорядочного подростка. Отсутствие вредных привычек, таких как алкоголь и курение, тоже придадут тебе имидж порядочного человека. Это очень пригодится, когда тебя будут судить. А тебя будут судить, если ты не сойдешь с пути революционера.

Как тут не сыграет на руку "дружба" с Авенесом Хачикяном, который сейчас пытается исполнить прыжок с двухметрового трамплина? После он выходит из воды весь в чёрных чешуйках, густые намокшие волосы уродливо облицовывают его плотное тело. Искупавшаяся обезьяна. Он дружелюбно скалится и говорит:

— Саня, вот так надо прыгать!

Я улыбаюсь и хвалю его. В голове роятся мысли о том, что я когда-нибудь отрежу ему дурную башку. Я вновь на трамплине, как смертник иду по раскачивающейся доске. Пираты заставляли прыгать несчастных мореплавателей в море с акулами, а я должен вновь залезть в воду, где только что обмыл свои гениталии и задницу Аванес Хачикян. О, боги, почему я не занялся, как хотел, боксом?Поворачиваюсь к бортику, на цыпочках раскачиваюсь на трамплине и ловлю скачущий пульс. Мощно взлетаю в воздух, складываюсь пополам, как ножницы, пытаясь достать пальцами вытянутые носки, раскрываясь в прямую линию, и с взрывом брызг вхожу в воду.

Прыжки тренируют координацию, ориентацию в пространстве, ловкость и гибкость. В драке пригодится не меньше, чем сила удара. Кроме того, мне кажется, что Авенес написал в воду. Это ещё и изрядно тренирует волю и мужество. Ради национал-социализма надо потерпеть.

Во дворе, в цитадели многоэтажек, я некоторое время сижу с местными хулиганами. Они принимают меня за своего, так как прежде чем я проникся идеей превосходства белой расы, я активно деградировал в их компании. На лицах восемнадцати лет — клеймо ZOG-а. Вовсю курят анашу и её сладкий, въедливый запах гонит к кадыку рвотные спазмы. Дворовые потаскухи, что уже с визгами мерят мои широкие плечи, делают минет сигаретам и ненавязчиво предлагают мне ту же самую услугу. Я неправильный человек, потому что при мысли о том, что мой член окажется в разработанной глотке, запачканной косметикой и расовым предательством с хачами, не испытываю никакого возбуждения. Я больше возбуждаюсь, когда слышу речи Геббельса, чем при виде русской шалавы. Удивительно, но когда осознаёшь всю гадость окружающего тебя мирка, начинаешь ценить свою девственность.

Или это обида?

Мне похуй.

Каждая шалава будет болтаться на фонарном столбе, качаться, как новогодняя игрушка, на ветках деревьев. Они будут удушены качелями с гремучими цепями. Посланы в поля копать картошку. Их пригодные органы, которые еще могут понадобиться, послужат спасением нормальным людям. Мы вырежем их без всякой анестезии. В любом случае, номинальная причастность этого биомусора к белой расе