«Как я стал радикалом»

Как я стал радикалом (fb2) - Как я стал радикалом [calibre 3.30.0] 54K (книга удалена из библиотеки) скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Уильям Пирс

Как я стал радикалом

ДО 30 лет меня почти не интересовали ни политика, ни расовый или социальный вопросы. У меня не было никакой стройной идеологии, и, если не принимать в расчёт скоротечного увлечения христианством между четырнадцатью и восемнадцатью годами, я был совершенно равнодушен к идеологическим вопросам. Во время Второй Мировой войны я был ещё слишком юн, чтобы понимать или даже просто принимать во внимание вопросы, связанные с этим ключевым политическим событием века. Даже нескончаемый поток военных фильмов, призванных поднять боевой дух, и прочей ура-патриотической пропаганды (штампуемой, кстати, представителями того же племени, которые во время корейской и вьетнамской войн приложили столько же усилий, чтобы американский боевой дух подорвать) никак на меня не влиял; я был настолько увлечён научной фантастикой, что редко находил время для чего-то ещё. Став подростком, я несколько охладел к чтению научной фантастики (я уже давно полностью её забросил), зато теперь моё внешкольное время целиком занимало настоящее увлечение – наука. В спальне я оборудовал лабораторию и все деньги, которые зарабатывал, постригая газоны и разнося газеты, тратил на химические реактивы и приборы. После одного несчастного случая, когда в моей спальне вспыхнули занавески, а мальчишка-приятель попал в больницу с серьёзными ожогами второй и третьей степени, мою лабораторию изгнали в гараж, но мой интерес не уменьшился. В своих юношеских мечтах, за десять лет до запуска Спутника-1, я грезил космическими полётами и исследованиями. Даже после того как в пятнадцатилетнем возрасте меня отправили в военное училище, я по-прежнему почти безраздельно был увлечён наукой. Каждый месяц я с нетерпением ожидал, когда придёт свежий “Сайентифик Америкэн”, как прежде дожидался появления в газетном киоске “Инопланетных историй”. В военном училище мне удалось хитростью устроиться на дневную работу – уборщиком в кладовке химлаборатории, в которой по небрежности преподавателей царил полный беспорядок, и я пользовался этой возможностью, чтобы самоучкой дальше постигать науку. Когда я поступил в Университет Райса (в то время Институт Райса) в техасском Хьюстоне, то выбрал своей специализацией физику, а неосновным предметом математику. Всякому, кто не имел профилирующим предметом физику, сложно будет оценить, что это значит, то есть насколько ответственного отношения и какого приложения умственных сил она требует. Пока те, кто изучал английский язык и социологию, варились в университетской политике, похищали трусики у студенток, устраивали пивные вечеринки и общажные посиделки, мы с другими физиками корпели над решениями уравнения Лапласа и в поте лица вычисляли траектории частиц. Не то чтобы у нас вовсе не оставалось времени на секс, пиво и прочие излюбленные студентами забавы, просто физики, сравнительно с другими специалистами, были вынуждены предаваться этим удовольствиям на бегу. И гораздо туже с этим стало, когда я поступил в аспирантуру, сначала в Калтех, а позже в Колорадский университет. В сутках попросту не хватало часов, а в неделе дней, чтобы осиливать весь обязательный учебный материал и одновременно изводить себя беспокойством из-за политики и по иным не входящим в программу поводам. Учёба в качестве аспиранта-физика – это поистине всепоглощающее занятие, а я был аспирантом почти без перерывов с 21 до 29 лет, в ту пору жизни, когда большинство молодых интеллектуалов много размышляют – или, по крайней мере, отлично осведомлены – о злободневных политических и социальных проблемах. Но в моем случае всё свободное от физики время проходило в бурной физической деятельности: я волочился за юбками, катался на лыжах, занимался парусным спортом, альпинизмом и стрельбой. Ближе к концу аспирантуры не оставалось времени даже на отдых, и часто, закончив работу далеко за полночь, я засыпал в своей лаборатории на раскладушке рядом с электромагнитом. Итак, когда накануне своего двадцатидевятилетия я стал младшим преподавателем физики в Университете штата Орегон, я, можно сказать, идеологически был девственником. И мне удалось сохранять свою девственность ещё год, потому что столько времени мне потребовалось, чтобы оборудовать новую лабораторию, увериться в своей способности вести курсы, которые мне назначили (особенно курсы для аспирантов), и “обжиться”. Тогда, впервые в моей взрослой жизни, у меня появилось время заметить, что происходит вокруг, и поразмыслить над этим. А в 1963 году происходило много чего примечательного, над чем стоило задуматься. Именно тогда на свет божий впервые явилась революция “в защиту гражданских прав”, и практически ежедневно происходили сидячие демонстрации, марши за “свободу” и прочие направленные на интеграцию медийные события. В орегонском Корваллисе, где я преподавал, крупных бунтов и стычек не было, но даже в нашем университетском городке было в миниатюре заметно то расовое брожение, которое охватило страну. На факультете было несколько разнорасовых пар, а в студгазете печатали обычный тупой либеральный вздор на расовые темы. По мере того как нарастали волнения, становилось всё сложнее оставаться отстранённым наблюдателем. Стало совершенно очевидно, что всякому ответственному взрослому пора осознать последствия этой беготни с “гражданскими правами” и выработать своё отношение к происходящему. Но мне было не на что опереться. К разным землячествам я не тяготел, успев пожить в девяти разных штатах, из которых четыре были на Юге и пять в других регионах страны. С небелыми у меня прежде было очень мало точек соприкосновения, так или иначе они никогда особо не занимали мои мысли. Более того, по расовому вопросу я склонялся к либеральным взглядам. Помню, в мою бытность студентом я на одних общажных посиделках отстаивал право человека вступать в брак или сожительствовать с кем угодно, будь то чёрный или белый. А в военном училище я однажды с негодованием отверг приглашение одноклассников поучаствовать в “охоте на мартышек” в местном “черномазом городке”. Забава заключалась в том, чтобы, проезжая на машине близко к тротуару и орудуя через окно перекладиной из шкафа, сбивать с ног чёрных пешеходов. Я был убеждён, что пока чёрные не суются в наши дела, никто не вправе им досаждать. Думаю, мои взгляды того времени скорее можно было отнести к либертарианским, нежели либеральным, однако моё либертарианство ни в коей мере не было догматичным – просто было смутное ощущение, что людей стоит беспокоить как можно меньше, что общество не должно регламентировать жизнь человека и навязывать ему общепринятые стандарты. Поэтому меня возмущало, когда в бытность подростком меня принуждали оформить карточку соцобеспечения или когда впоследствии мне пришлось заполнять свою первую декларацию о доходах. Однако либертарианство не давало никаких ответов на расовый вопрос. С одной стороны, я считал, что чёрным надо предоставить полную свободу действий и не чинить им преград и притеснений. Однако я также считал, что белых, которые не хотят принимать с ними пищу в одном помещении, нанимать их на работу или обучать своих детей в одной школе с их детьми, нельзя ко всему этому принуждать. Как же примирить “права”, которых требовали чёрные, с правами белых? Своего ответа у меня не было, а СМИ не давали такого, который был бы для меня приемлем. Было ясно, что они горой стоят за чёрных и применяют все фокусы из своей пропагандистской методички, чтобы эмоционально склонить общественность к своей точке зрения. И с большим успехом, ведь толстухидомохозяйки с бигудями на головах и искажёнными злобой одутловатыми лицами, которые, срываясь на визг, выкрикивали похабщину в адрес маленьких чёрных детей, выходящих из школьного автобуса, вряд ли могли вызвать к себе симпатию со стороны сторонников сегрегации; а презрение, которое сквозило в комментариях тележурналистов, пока их камеры с нарочитой злорадной неспешностью транслировали такие сцены в эфир, убеждало телезрителей всей страны, что противодействовать движению “за гражданские права” постыдно. Я недоумевал, почему СМИ всегда выбирают для интервью исключительно тех сторонников сегрегации, которые не в силах связать двух слов, и почему они так редко освещают неприглядную сторону движения за интеграцию. И я не мог не заметить, что самыми горластыми и нахальными из тех, кто требовал дать чёрным “равенство немедленно”, и в университетском городке в Орегоне, и в средствах информации, были не чёрные, а представители другого меньшинства – так впервые в жизни я задался еврейским вопросом. На этот вопрос у меня также не было ответа. Беседуя с коллегами, я увидел эти проблемы в новом свете и понял их чрезвычайную важность. С одной стороны, были либералы, чья догматичная узколобость исключала всякое разумное обсуждение вопросов, затрагивавших самую суть либерализма. С их точки зрения, учение о всеобщем человеческом равенстве просто не подлежало сомнению. Они считали, что чёрные биологически равны белым, а сравняться с белыми в социальном плане им мешают лишь “несправедливость” и “угнетение”, которые необходимо устранить любой ценой. Честно говоря, я не склонен был вникать в споры о том, равноценны ли от природы чёрные и белые. Если военное училище чему меня и научило, так это тому, что идея о прирождённом равенстве людей насквозь ложная. Подобную идею может поддерживать только тот, кому, в отличие от меня, не довелось провести два года в закрытом коллективе и тесном соседстве с пятьюстами других человеческих существ. Я узнал своих соучеников (все они были белыми) гораздо ближе, чем может узнать кого-либо обычный человек, и на изобилии примеров уяснил, что они чрезвычайно отличаются друг от друга прирождённым качеством. Одни мои одноклассники выделялись умом, характером и восприимчивостью; другие были совершенными ничтожествами; третьи в разной мере сочетали в себе черты первых и вторых. Сознавая различия в биологическом качестве, которые существуют среди белых, я не был склонен соглашаться с категорическим утверждением либералов, что чёрные-де “равны” белым. И всё же вопрос, близок ли средний интеллект чёрных интеллекту белых