«Июньской ночью»

Июньской ночью (fb2) - Июньской ночью [At Midnight, in the Month of June] (пер. Арам Вигенович Оганян) (Брэдбери, Рэй. Сборники рассказов: 14. К западу от Октября - 14) 111K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Рэй Брэдбери

Рэй Брэдбери

Июньской ночью

Ray Bradbury

At Midnight, in the Month of June

© Перевод: А. Оганян.

Он ждал долго. Долго прождал он в ночи, пока темень потеплее прижималась к земле, а звёзды медленно двигались по небосклону. Он сидел в кромешной тьме, его руки покоились на подлокотниках кресла. Он услышал, как городские часы пробили девять, десять, одиннадцать и, наконец, двенадцать раз. Сквознячок из распахнутого заднего окна продувал тёмный дом незримым потоком и облизывал его, сидевшего, как мрачный немой утёс, уставившись на входную дверь… не проронив ни слова.

Прохладный полночный стих Эдгара Аллана По мелькнул в его памяти, как тенистый ручеёк.

Он прошёл по чёрным бесформенным коридорам дома, вылез из заднего окна, ощущая, как весь город погружается в постель, в сон, в ночь.

Он увидел сверкающую змею садового шланга, упруго извивавшуюся в траве. Включил воду. Стоя в одиночестве, поливая клумбу, он представил себя дирижёром оркестра, который слушают одни лишь бродячие собаки, семенящие в никуда со странной белозубой ухмылкой. Очень осторожно он погружал обе ступни и весь свой долговязый вес в грязь под окном, оставляя глубокие, хорошенько впечатанные следы. Он снова вошёл в дом и прошагал, оставляя грязь, по совершенно невидимому коридору; зрение ему заменяли руки.

Сквозь окно на перилах переднего крыльца виднелись смутные очертания стакана с лимонадом, оставленного там ею. Его слегка передёрнуло.

Вот он почуял, как она возвращается домой. Он чуял, как далеко в летней ночи она шагает по городу. Смежил веки и протянул руку, чтобы найти её, и почувствовал её движение в темноте. Он точно знал, где она соступила с бордюра, перешла улицу и снова взошла на бордюр и зацокала — цок-цок — под сенью июньских вязов и последних гроздей сирени в компании приятеля. Прогуливаясь по пустоте ночи, он перевоплотился в неё. Почувствовал в своих руках сумочку, ощутил, как его шею щекочут длинные волосы, а губы становятся маслянистыми от помады. Сидя, не шелохнувшись, он шагал, шагал и шагал к себе домой в этот поздний час.

— Доброй ночи!

Он слышал и не слышал голоса, а она всё приближалась. Вот она всего в одной миле, вот — в тысяче ярдов, а вот, словно изящная белая лампа на невидимом шнуре, она погружается в овраг, наполненный стрёкотом сверчков, лягушачьими концертами и журчанием воды. И ему было ведомо строение деревянных ступенек в овраге, как если бы мальчишкой он летел по ним стремглав вниз, ощущая частицы пыли, песка и остатки дневной жары…

Он вытянул руки, растопырив пальцы. Большой палец одной руки коснулся большого пальца другой, затем сомкнулись и остальные пальцы, так что его руки описали дугу, объяв пустоту перед собой. Затем, разинув рот и закрыв глаза, очень медленно, он стал всё крепче и крепче сжимать пальцы. Разжал пальцы и водрузил дрожащие руки на подлокотники кресла. Не размежая век.

Как-то ночью, давным-давно, он вскарабкался по пожарной лестнице на башню при здании суда и взглянул на залитый лунным серебром летний город. И увидел тёмные дома, а в них только люди и сон — два начала, соединённые в постели, выдыхающие усталость и страх. Тихий вдох, потом выдох. И так пока не произойдёт очищение, пока тяготы, злость и страхи предыдущего дня не будут изгнаны задолго до утра, раз и навсегда.

Он был зачарован этим часом и городом и ощутил себя всемогущим, словно маг с марионетками, играющий на сцене судьбами, дёргая за тонкие нити-паутинки. С верхушки башни ему на пять миль вокруг был слышен малейший шорох листьев в лунном свете, последний отсвет, словно мерцание огонька в глазке праздничной тыквы. Город не мог укрыться от его взора, не мог ни вздрогнуть, ни шевельнуться без его ведома.

Так было и этой ночью. Он воображал себя башней с часами, что мерно отбивают и возвещают час бронзовым басом и смотрят свысока на город, где среди ночи по меловым тротуарам идёт домой женщина, пересекает твердокаменные, одетые в асфальт проспекты, плывёт среди свежестриженых лужаек и бежит сломя голову вниз по ступенькам, через овраг и вверх, вверх по склону холма! Ужас и самоуверенность попеременно, словно внезапные порывы ветра, налетают и охватывают её, то подгоняя, то заставляя сбавить шаг.

Емго слышались шаги ещё до того, как он услышал их наяву. Он различил её прерывистое дыхание ещё до того, как она выдохлась. Его взгляд остановился на стакане с лимонадом, забытом на перилах. Затем снаружи явственно послышалось, как она бежит, тяжко дыша. Он выпрямился в своём кресле. С улицы, с тротуара доносился топот панического бегства, бормотание, шум неловкого спотыкания на ступеньках веранды, лязг ключа в замочной скважине. Голос, умоляющий кричащим шёпотом:

— Боже! Боже!

Шёпот! Шёпот! Женщина с грохотом захлопывает дверь, запирает на засов, разговаривая сама с собой, шёпотом в тёмной комнате. Он скорее почуял, чем увидел, как её рука потянулась к выключателю.

Кашлянул.

Она стояла в темноте у двери. Если бы на неё мог упасть лунный свет, она, наверное, покрылась бы рябью, словно пруд в ветреную ночь. Он почувствовал, как на её лице выступают сапфировые капельки и блестят вспотевшие щёки.

— Лавиния! — шепнул он.

Её руки были вздёрнуты в дверном проёме, словно распятые. Он услышал, как размыкаются её губы и воздух наполняется теплом, выдавленным из лёгких. Она прекрасный тускло мерцающий белый мотылёк. Кончиком острой иглы ужаса он приколол её к деревянной двери. Он мог при желании обойти этот экземпляр со всех сторон и пожирать, пожирать взглядом.

— Лавиния, — шептал он.

Он слышал, как трепещет её сердечко. Она не шевелилась.

— Это я, — прошептал он.

— Кто? — пролепетала она еле слышно сквозь слабое биение пульса в горле.

— Не скажу, — шепчет он.

Он стоял в самом центре комнаты. Ах, каким высоченным он себе казался! Рослым, мрачным и неотразимо прекрасным. Его руки были вытянуты так, будто он собирается исполнить на фортепьяно дивную мелодию или вальс. Руки у него были влажные, словно погружённые в мяту и прохладный ментол.

— Если скажу, ты перестанешь бояться, — прошептал он. — Я же хочу, чтобы ты боялась. Ну как, страшно?

Она ничего не ответила. Она вдыхала и выдыхала, вдыхала и выдыхала, словно маленькие меха постоянно раздували её страх, поддерживая и не давая угаснуть.

— Зачем ты пошла сегодня на вечерний спектакль? — прошептал он. — Зачем ты пошла на спектакль?

Ответа не последовало.

Он сделал шаг вперёд и услышал её дыхание, словно меч, свистящий в ножнах.

— Почему ты возвращалась через овраг одна? — прошептал он. — Ведь ты возвращалась одна? Ты думала, что повстречаешь меня на середине моста? Зачем ты пошла сегодня вечером на спектакль? Почему ты возвращалась через овраг одна?

— Я… — вырвалось у неё.

— Ты, — прошептал он.

— Нет… — прорыдала она шёпотом.

— Лавиния, — сказал он и сделал ещё один шаг.

— Умоляю, — сказала она.

— Отвори дверь. Выходи. И беги, — прошептал он.

Она не шелохнулась.

— Лавиния, открой дверь.

Из её горла вырвался жалобный стон.

— Беги, — сказал он.

Сделав шаг, он почувствовал прикосновение к своему колену. Он зацепил в пространстве нечто, споткнулся и упал на столик с корзинкой, и полдюжины клубков шерсти мягко запрыгали в темноте, как котята. На одной из лунных дорожек, пробегавших по полу под окном, словно железный указатель, лежали швейные ножницы. Они обожгли его пальцы ледяным холодом. Вдруг он протянул их ей в стоячем воздухе.

— Вот, — прошептал он.

Он прикоснулся ножницами к её руке. Она отдёрнула руку.

— Ну же, — настаивал он. — Возьми, — проговорил он через какое-то время.

Он разжал её непослушные и окоченевшие пальцы, которые уже были мертвенно холодны на ощупь, и вложил ножницы ей в руку.

— Бери, — сказал он.