«Прощай, лето»

Прощай, лето (fb2) - Прощай, лето [Farewell Summer] (пер. Елена Серафимовна Петрова) (Гринтаунский цикл: Рассказы о Гринтауне - 11) 97K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Рэй Брэдбери

Рэй Брэдбери

Прощай, лето

Ray Bradbury

Farewell Summer

© Перевод Елены Петровой.

У бабушки это было написано на лице.

У деда не сходило с языка.

А у Дугласа просто было такое настроение.

Прощай, лето.

Вот и опять эти слова были у деда на устах, когда он, стоя на веранде, разглядывал озерцо травы без единого одуванчика, поникшие головки клевера и тронутые ржавчиной деревья. Настоящее лето кончилось, и в воздухе витал запах Египта, прилетевший с восточным ветром.

— Что-что? — переспросил Дуглас.

Будто не расслышал.

— Прощай, лето. — Облокотившись на перила, дедушка зажмурил один глаз, а вторым прошёлся по линии горизонта. — Знаешь, Дуг, что это такое? Это как цветок у обочины, что назван в честь нынешней поры. Ты погляди. Времена года повернули вспять. Ума не приложу, зачем к нам вернулось лето. Что оно здесь забыло? Печаль навеяло. А следом благодать. Вот так-то, Дуглас: прощай, лето.

Куст папоротника, выросший за перилами, клонился в пыль.

Дуглас бочком подобрался к деду, чтобы впитать в себя эту небывалую зоркость, умение видеть за грядой холмов что-то такое, от чего хочется плакать, и ещё то, что испокон веков дарует радость. Но впитать в себя удалось только запахи трубочного табака и мужского одеколона «Тигр». В груди закрутился волчок: то тёмная полоса, то светлая, то смешинка в рот попадёт, то тёплая солёная влага затуманит глаза.

— Надо пончик съесть да поспать чуток, — решил он.

— Славно, мальчик мой, что у нас, на севере Иллинойса, есть обычай днём вздремнуть. Но прежде, конечно, следует заморить червячка.

Дугласу на макушку опустилась большая тёплая ладонь, и под её тяжестью волчок стал кружиться ещё быстрее, пока не окрасился одним уютным, мягким цветом.

Поход на кухню за пончиками оказался вполне удачным.

Как был, с усами из сахарной пудры, Дуг раскинулся на кровати и обдумывал, стоит ли сейчас дрыхнуть, но сон подкрался исподтишка со стороны изголовья.

В половине четвёртого пополудни двенадцатилетнее мальчишеское тело погрузилось в сумерки.

Потом, во сне, нахлынула какая-то тревога.

Вдалеке заиграл оркестр; приглушённые расстоянием духовые и ударные выводили незнакомый тягучий мотив.

Подняв голову, Дуг прислушался.

Казалось, трубачи с барабанщиками выбрались из пещеры на яркий солнечный свет: мелодия зазвучала громче.

Звук окреп ещё и потому, что к этому стройному оркестрику, который маршем шёл к Гринтауну, добавились новые инструменты — видно, музыканты сначала рысцой трусили по сжатым кукурузным полям, а потом ступили на дорогу, вскинув блестящие медные трубы и деревянные палочки. Тут же подоспела и небольшая луна, оказавшаяся басовым барабаном. Чёрная стая растревоженных дроздов взмыла над опустевшими садами и повела партию пикколо.

— Праздничное шествие! — ахнул Дуг. — Хотя какой сегодня праздник?.. Четвёртое июля давно прошло, да и День труда уже позади…

По мере приближения к городу мелодия становилась всё громче, глубже, медленней и печальней. Подобно гигантской туче, чреватой молниями, она плыла над сумрачными холмами, задевала тёмные коньки крыш, обволакивала городские улицы. В ней слышалось ворчание грома.

Дуглас вздрогнул и затаился.

Процессия остановилась прямо у его дома.

Солнечные зайчики от медных труб залетали в высокие окна и бились о стены, как перепуганные золотые птахи, рвущиеся на волю.

Подкравшись к окну, Дуглас выглянул на улицу.

И увидел знакомые лица.

Дуглас заморгал.

На лужайке, с горном в руках, вытянулся Джек Шмидт, который в школе сидел за соседней партой; Билл Арно, лучший друг Дугласа, поднимал кверху тромбон; мистер Уайнески, городской парикмахер, стоял с тубой, словно обвитый кольцами удава, и ещё… стоп!

Дуглас прислушался.

В доме была мёртвая тишина.

Развернувшись на пятках, он бросился вниз по лестнице. В пустой кухне пахло беконом. Столовая ещё хранила аромат блинчиков, но это знал только ветер, который, как призрак, шевелил занавески.

Дуглас побежал к дверям и выскочил на крыльцо. Дом и вправду обезлюдел, зато в палисаднике было не протолкнуться.

В числе музыкантов оказались дедушка с валторной, бабушка с тамбурином и братишка Скип с дудкой.

Стоило Дугласу остановиться у перил, как в его честь раздались дружные приветствия, и под эти крики у него мелькнула мысль: как быстро всё переменилось. Только что бабушка замесила тесто (опара, с мучными отпечатками её пальцев, так и осталась на кухонной доске), дед отложил том Диккенса, а Скип спрыгнул с дикой яблони. И вот, обзаведясь инструментами, они уже стояли в той же толпе, что и многочисленные знакомые, учителя, библиотекарши и дальние родственники, нагрянувшие из далёких персиковых садов.

Приветствия смолкли; все рассмеялись, позабыв про унылую мелодию, с которой только что прошли через весь город.

— Эй! — решился наконец Дуг. — В честь чего музыка?

— Что за вопрос? — отозвалась бабушка. — Сегодня твой день, Дуглас.

— Мой день?

Твой, Дуг. Особенный день. Лучше всяких именин, пышней Рождества, торжественней Четвёртого июля, чудесней Пасхи. Твой день, Дуг, твой и только твой! — Это уже выступал с речью мэр города.

— В каком смысле?..

— Дуг… — Дедушка подтолкнул к нему огромную корзину. — Тут пирог с земляникой.

— И земляничный торт, — подсказала бабушка. — И земляничное мороженое.

Все заулыбались. А Дуглас попятился и застыл, как забытое на жаре эскимо, которое почему-то не тает.

— Как стемнеет, будут фейерверки! — Скип заиграл на дудке. — Сразу, как стемнеет. И ещё — так и быть — забирай моих светлячков: у меня целая банка с лета осталась.

— Ты мне никогда за просто так ничего не отдавал, Скип. С чего это ты вдруг раздобрился?

— Так ведь сегодня — День Дугласа Сполдинга, Дуг! Мы и цветы принесли.

Мальчишкам не приносят цветы, подумал про себя Дуг, даже в больницу.

Но сёстры Рэмзи протягивали охапки цветов «прощай-лето», а дедушка торопил:

— Не медли, Дуг! Тебе возглавлять процессию! Корабль ждёт!

— Корабль? Мы отправляемся на пикник?

— Точнее сказать, в путешествие. — Мистер Уайнески сорвал с себя парикмахерский фартук и нахлобучил соломенную шляпу цвета кукурузных хлопьев. — Прислушайся!

С берега озера, до которого было не меньше мили, донёсся пароходный гудок.

— Шагом марш! — скомандовал дед. — Ать-два, левой, присоединяйся, Дуг, ать-два, левой!

— А что…

Зазвенел бабушкин тамбурин, запищала Скипова дудка, застонала дедушкина валторна, и толпа, кругами ходившая по лужайке, смела Дугласа с крыльца и увлекла его по улице под тявканье бежавших впереди и сзади собак; машины притормаживали, чтобы не мешать процессии, встречные приветственно махали, а один умник даже распотрошил телефонный справочник и стал бросать эти бумажки с крыши гринтаунской гостиницы, но пока телефонное конфетти опустилось на мостовую, шествие было уже далеко: оставив позади солнце и город, процессия спускалась по склону.

Над притихшим озёрным берегом солнце спряталось за тучи, а собравшийся над водой туман перешёл в такое широкое и стремительное наступление, что Дуг даже струхнул: можно было подумать, кто-то срезал с осеннего неба тяжёлое грозовое облако, чтобы оно, рухнув с высоты, затопило и берег, и город, и стройный ритм духового оркестра.

Процессия остановилась. К пристани двигался невидимый до поры до времени пароход, оглашая берег скорбными гудками туманного горна.

— Не останавливайся, дружок, ступай на причал, — негромко сказал дед.

— Кто быстрей? — Скип припустил вперёд.

Но Дуглас не двинулся с места.

Потому что из тумана выплывал, иллюминатор за иллюминатором, сработанный из белого тёса корабль: он остановился в дальнем конце пристани и отдал сходни.