«О жизни и о себе»

О жизни и о себе (fb2) - О жизни и о себе 5993K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Константин Иванович Скрябин

К.И. Скрябин

О жизни и о себе

Моя жизнь в науке

У истоков

Петербург XIX века. — Коммерческое училище. — Большая родня. — Сибирь и сибиряки. — Хождение по мукам. — Проект министра Куропаткина. — Статья в словаре Брокгауза и Эфрона.

Одно из самых первых моих увлечений относится к… систематике. Мне пять лет. Я брожу по морскому берегу, собирая разнообразные ракушки. А потом часами рассортировываю их по величине, цвету и другим признакам. Это занятие увлекало меня чрезвычайно, и коллекцию свою я хранил бережно. Когда отца — он был железнодорожным служащим — перевели из Геническа, городка на Азовском море, в Петербург, я забрал свое богатство с собой. Помогала мне упаковывать мои коллекции сестренка Маруся, была она старше меня на три года.

В Петербурге отец поступил работать на Царскосельскую железную дорогу, и нам предоставили квартиру в самом здании Царскосельского вокзала. Окна нашего жилища выходили частью на Загородный проспект и на набережную Введенского канала. Таким образом, с одной стороны мы могли видеть суетливую жизнь столичного проспекта, с другой — запущенную, безлюдную набережную, по которой подвозили к товарным поездам различный груз на ломовых лошадях. Но самым любимым нашим наблюдательным пунктом было окно, выходящее непосредственно на перрон. Мы с сестрой любили смотреть на прибывавшие и отбывавшие пассажирские поезда, на бегущих пассажиров, на сцены встреч и прощаний.

Совсем другое впечатление производил Загородный проспект. Посредине улицы уставшие лошади тащили по рельсам вагон. Это была так называемая конка, которая знакома современной молодежи разве что из книг о прошлом. Конка и извозчики — вот транспорт, которым в те годы пользовались жители больших городов.

…я рос болезненным и нервным ребенком. Из-за частых простуд много сидел дома и лишь смотрел из окна, как на улице резвятся и бегают дети, но с ними не играл, да меня и не тянуло к ним. У меня были свои любимые занятия, тихие, спокойные, не требующие ни резких движений, ни беготни.

В детстве меня обуревала страсть к коллекционированию. Кроме морских ракушек, о которых я уже говорил, я собирал папиросные и спичечные коробки, бережно сохраняя их в специальном детском комодике. Любил перебирать собранные коллекции, сортировать их в определенном порядке, на основе сходства и различия в сочетании красок, шрифтов и рисунков. В последующие годы стал коллекционировать марки, а затем начал собирать коллекцию бабочек.

С раннего возраста я любил «различать» и наблюдать разнообразие предметов и явлений, кажущихся на первый взгляд однотипными, любил выявлять их разнородность по форме, величине, цветным оттенкам. Любил собирать картинки с изображением самых разнообразных животных и наклеивать их в специальные альбомы. Таким образом составлялись «зоологические атласы».

Как-то в день моего рождения отец подарил мне «Рельефные картинки животных» — несколько книжек, изданных под редакцией доктора Гримма и профессора Брандта. В книжках рассказывалось о жизни многих животных. В тексте были пустые места для вклейки картинок соответствующих зверей, птиц и рыб, насекомых, рачков, морских ежей и звезд, красиво нарисованных в приложениях к этим книгам.

Я мог целыми днями перелистывать эти книжки, вырезал и наклеивал картинки, которые доставляли мне неописуемую радость.

Сейчас, спустя многие годы, мне ясно, что детская любовь «различать» и коллекционировать прошла через всю мою жизнь, оказала в дальнейшем влияние на мою специализацию в области систематики животных вообще, а затем и на изучение и систематизацию гельминтов в частности… С первых лет своей научной деятельности я начал составлять «мемуары по систематике гельминтов», а затем на основе этих мемуаров взялся за создание таких крупных гельминтологических монографий, как «Основы трематодологии», «Основы нематодологии» и «Основы цестодологии» — издания, которые начали осуществляться с 1947 года и в настоящее время приближаются к завершению.

В девять лет родители отдали меня учиться в частный пансион для мальчиков, директрисой которого являлась подруга матери М. О. Штейнберг.

В пансионе захлестнула новая жизнь, которой я вначале сторонился и к которой в конце концов привык.

Учился я хорошо, занимался усердно и старательно. Но очень часто болел, а однажды, простояв долго в холодном коридоре пансиона, заболел крупозным воспалением легких.

В пансион я больше не ходил, так как чувствовал себя плохо. Опять целыми днями сидел дома.

Семья у нас была дружная и общительная.

И дружить было с кем. Только по материнской линии у меня было пять теток, много двоюродных братьев и сестер. У отца также было два брата и три сестры, но они носили фамилии не Скрябиных, а Куликовых. Дело в том, что мой дедушка, Константин Иванович Скрябин, умер очень молодым человеком во время холерной эпидемии, свирепствовавшей в России в 1849 году. После его смерти мой отец остался единственным Скрябиным, а мать его, моя бабушка, вышла замуж за Куликова.

Так что родственников у нас было очень много, большинство из них жило в Петербурге, и в нашей гостеприимной семье никогда не было скучно.

В 1888 году я поступил в Петровское коммерческое училище, в старший приготовительный класс. С волнением подпоясался ремнем с буквами П. У. на медной бляхе и водрузил на голову ученическую фуражку с ярко-зеленым околышем.

Знакомый Загородный проспект, Чернышев переулок, Фонтанка. Вот и училище.

Первая же перемена меня ошеломила. В широких коридорах и в рекреационном зале шум, гам, возня, носятся вихрастые мальчишки, кричат, дерутся, возятся. Все это было для меня ново, чуждо и непривычно.

Началась невеселая школьная жизнь. Каждое утро я с ранцем на спине неохотно брел в училище, и чувство одиночества давило меня.

Я был свидетелем отвратительных сцен в училище, когда старшие мальчики загибали «салазки» маленьким и слабым, а те кричали и плакали.

С недоумением смотрел и на веселящихся мальчишек и все хотел понять, как они знакомятся как собираются в компании, почему не боятся друг друга? Я даже завидовал тем бойким ученикам, которые в первые же дни перезнакомились и с азартом бегали по коридорам, они даже не боялись такого мальчика, как Петров. Это был верзила, не по годам рослый, с длинными руками и непропорционально большим сплюснутым по бокам черепом. Он был явно дефективным ребенком, учился крайне плохо, озорничал, буянил, был злым и упрямым. Он зверски колотил учеников.

Петрова за хулиганство часто запирали в карцер, а однажды с согласия родителей оставили после уроков для экзекуции розгами. Мы уходили домой, я оглянулся на Петрова и остановился, пораженный взглядом, каким провожал он нас, — в нем было все: ненависть, униженная мольба и… страх, да, да, страх. Это у Петрова, перед которым дрожали все мальчишки, у забияки и драчуна, это у него в глазах был животный страх! «Так вот оно что, — пораженный думал я, — и он боится, и на него нападает страх».

Домой я не шел, а бежал: надо было скорее рассказать домашним, что у нас в училище бьют детей, бьют розгами! Разве это можно? Это же гадко, стыдно! А еще я думал о том, что даже сильные и дерзкие боятся, но они, видимо, умеют прятать свой страх, а всем показывают только свою смелость. Значит, и я могу прятать страх и казаться смелым, дерзким и сильным? Значит, могу? Это было тогда для меня откровением.

Дома всегда очень внимательно слушали рассказы об училище, сочувствовали мне, давали советы, утешали, подбадривали. Применение телесных наказаний возмутило всю мою семью, и меня заверили, что я никогда не подвергнусь такой экзекуции.

Отец слушал мои рассказы, не перебивая и не задавая вопросов по ходу рассказа, но, когда повествование кончалось, он всегда спрашивал: а что в училище было интересного? И я стал выискивать, что же у нас может быть интересным. Что?