«Царевна из города Тьмы»

Царевна из города Тьмы (fb2) - Царевна из города Тьмы 2727K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Семен Израилевич Липкин

С.Липкин

Царевна из города Тьмы

Повесть по мотивам узбекских народных поэм

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Сын слепца

Эту книгу мы начнем с того, что пожелаем вам добра. Так заведено у каждого узбека: не пожелав добра, не начнет он речи. Да и в самом деле, к чему же вести разумную речь, если не к добру?

И еще говорят узбеки: только тот разбирается в жизни, кто испробовал и сладкое, и горькое. Вот и в этой книге будет сладкое, как шербет в ханском дворце, и горькое, как солончак в пустыне. Вы узнаете о будничных трудах и коварных чарах, об искусных умельцах и о прелестных колдуньях, о Чамбиле, городе справедливости, и о Городе Тьмы.

У всякого рассказа есть свое начало, но начало всякого рассказа есть конец другой повести, и какой гордец вправе утверждать, что он будто бы начал с самого, с самого начала?

Видимо, началось это дело с коня. Если подумать и вспомнить, то многие дела начинались в старину с коня. Конь соединяет жилище с жилищем, друга с другом, врага с врагом, конь выводит из жаркой битвы и приводит к студеному ключу. Короче: у птицы есть крылья, а у человека — преданный конь. Так, может быть, мы начнем все-таки с человека?

Звали этого человека Сакибульбуль. Жил он возле базара, в глиняном домике за кожевенным рядом.

Ай, хороши у нас базары, люблю их, прости меня аллах!

Найти базар легче всего. Все дороги в городе ведут к базару. А если вы чужеземец, то пройдите через городские ворота, прорубленные в толстых стенах, и вы непременно увидите издали ханскую крепость, а где крепость, там и базар.

Сперва бросится вам в глаза не то, что едят, а то, из чего едят: обожженная и кованая посуда, а рядом — скобяной товар, и медный, и железный: точила, скребницы, замки, лопаты, кетмени, ключи, бубны, барабаны, котлы, жаровни. В мучном ряду пшеничная мука вас ослепит сплошной белизной, в то время как любое зернышко риса живет отдельной жизнью, хоть и смешивается с другими, а не сливается. Вот и мясной ряд, с огузками, оковалками, жирными тушами, голенями, и бараньи головы глядят на вас мертвыми, но все еще прекрасными глазами. Глубоко вздыхая мехами, пышет пламенем кузнечный ряд, ржанием зазывает конный, молчалив и важен верблюжий, весел игрушечный — там продают и стулья для маленьких детей, все стулья с дырками, а для чего — догадайтесь сами.

Но венец базара, его украшение, его душа — плодовый ряд. Все краски мира пылают здесь. Разрезанные пополам гранаты как бы состоят из пурпура и золота, кожура дынь похожа на степное марево, арбузы полосаты, как халат чиновника, персики нежны, как щеки танцовщицы, густым румянцем стыдливой юности залиты яблоки, каждая груша томно просит: «Съешь меня», гроздья винограда, тяжелые, то темно-фиолетовые, то зеленые, таковы, что кажется, будто драгоценные камни, вобрав в себя солнечный жар, стали съедобными. А миндаль? А инжир? А курага? А изюм? Чего только нет в плодовом ряду! Денег — вот чего нет, вернее, деньги есть, но не у нас с вами.

Ну, а за плодовым рядом, около водоема, в котором плавают листы чинара, находится базар новостей — чайхана. По дороге к ней особенно шумно, здесь торгуют пловом, горячей лапшой, пирогами, свежими, пахучими лепешками, шипящими шашлыками, льдом и снегом в мешках из козьей шкуры, здесь повстречается вам и нищий монах, и плут, и ростовщик, и коновал, и юродивый, и слепец, и калека па костылях, и знахарь, и продавец мускуса, — только он один не кричит, ибо его благоуханный товар говорит сам за себя.

Зато другие кричат вдоволь, наслаждаясь криком своим, кто звонко и мерно, кто хрипло и без лада. Безмолвны вдалеке одни чурбаны, на которые навешаны халаты, малахаи, чалмы, тюбетейки, разукрашенные, как павлиньи перья, сверкающие, как петушиный глаз. Это — базар одежды, за которым начинается базар стремян, уздечек, ремней, а там уже в загородках мычат телята, медленно жуют коровы свою скучную пищу, с неясным испугом ждут чего-то овцы, а там, подальше, — глиняные домики, обиталище торгового и ремесленного люда.

Но лучше вернемся в чайхану, где теплом жизни веет от большого самовара, где прохладно у тихой воды, где люди на глиняном возвышении пьют зеленый чай, где неспешно, как время, текут слова, где бесплатно продается хороший товар — новости.

— Так ты говоришь, уважаемый Сакибульбуль, что ни один конь из конюшни нашего хана — будь благословенно его имя! — не сравнится с конем какого-то безвестного маслобоя?

Все в городе знали того, кому был задан этот вопрос. Сакибульбуля почтительпо называли знатоком лошадей. Хотя на земле ремесел меньше, чем живых существ, их все же предостаточно, и одним из них занимался Сакибульбуль. Без него в городе не обходилась ни одна покупка породистого коня и ходили слухи, что он, хотя и запинаясь, разговаривает с лошадьми на их языке. Он и с людьми разговаривал запинаясь, движения его были медленны, и только глаза вспыхивали быстро и, казалось, тем же серебряным блеском, что и белые нити в его смоляной бороде.

Настоящего имени его собеседника никто не знал. Все называли его Безбородым. Было ему много лет, может, сто, а скорее всего — двести, и давно умерли те, кто знал его настоящее имя. Брюхо у него было толстое и косое, голова — как тыква, а мясистые щеки — голые, как ступня. Один только длинный волос висел у него на подбородке, и па этот волос Безбородый нанизал несколько жемчужин. Узкие глаза, всегда прищуренные, выглядывали из-под густых бровей, как разбойничьи ножи из листвы ночного леса. Да, двести лет прожил Безбородый, двести никчемных и черных лет, и все эти двести лет шутил, хихикал, утирал рукавом нос.

Он тоже занимался одним из ремесел, существующих на земле: он был ханским соглядатаем. Деду хана Шахдара, отцу хана Шахдара, а теперь самому Шахдару он передавал все, что о хане говорили на базаре, хорошее и дурное. О хорошем он говорил хихикая, о дурном — с ядовитой злобой, поэтому его слова во всех случаях приносили людям беду.

Казалось бы, жители города должны были его опасаться, но люди к нему привыкли, как привыкает больной к болезни, а старик — к старости. Да и присловье древнее надо помнить: «Ложь нагла, а правда доверчива».

Вот и Сакибульбуль, хотя и знал, что беседует с предателем, ответил, уважая правду. Ведь говорят узбеки: «Если человек тебя о чем-нибудь спрашивает, — отвечай, пока ты сам еще человек, а не мертвец». И Сакибульбуль сказал:

— Хороши кони Шахдар-хана — да без него не будет владыки на земле! — но пройди всю Вселенную, от созвездия Рыбы до Луны, а не сыщешь такого скакуна, как у этого маслобоя Равшана!

— К чему мне странствовать от Рыбы до Луны, мне и здесь хорошо, возле мяса на земле, — сказал хихикая Безбородый. — Но смотри, знаток лошадей, если ты сказал неправду, если конь у маслобоя всего лишь захудалая кляча, то лучше было бы тебе сдохнуть в пеленках!

С этим Безбородый, кривляясь и неизвестно кому подмигивай, спрыгнул с возвышения (а не сошел, как надлежит степенным людям в его возрасте) и удалился, озираясь и непристойно почесываясь. Лицо и ужимки скомороха, а душа злодея — вот каким был Безбородый!

Тихо стало в чайхане, замолк базар новостей.

Хозяин, вытирая пестрым полотенцем пиалу, сказал:

— Беда нагрянет на маслобоя Равшана; ай, добрые люди, надо предупредить честного человека!

— Я сделаю это, — сказал Сакибульбуль, сказал, как всегда, запинаясь. — Ведь не кто иной, как я, своим языком, не знающим узды, навлек на Равшана беду. Коню без узды — воля, а языку без узды — горе. Я пойду к Равшану.

Маслобойня Равшана помещалась за молочным рядом, за теми загородками, где мычали телята, где коровы угрюмо жевали свою еду. Дом, окруженный со всех сторон стеной, стоял на отлогом холме, задняя часть желтой стены была пониже перед ней, а под передней был вход в подвал.