«Заблудились»

Заблудились (fb2) - Заблудились [ёфицировано] 57K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Анатолий Борисович Шалин

Анатолий Шалин

ЗАБЛУДИЛИСЬ

— Приехали! Дальше машина не пойдёт! К пассажирам просьба выйти и прогуляться. — Василий демонстративно отодвинул крышку панели управления и полез в хитросплетения проводов индикаторной отвёрткой.

— Это как понимать? — возмутился Сёмин, солидный, уже немолодой мужчина с округлым, вечно недовольным лицом, окаймлённым длинными, тёмными волосами, аккуратно расчёсанными на уже начинающей лысеть макушке. — Это что, издевательство? Это мы куда опять заехали?

Правый глаз Сёмина, когда его хозяин начинал волноваться, дёргался и наливался кровью, при этом сам Сёмин напоминал быка, перед которым помахали красной тряпочкой. Бенедикт Сёмин читал у нас в Институте Прикладной Истории лекции по остеологии, был очень высокого мнения о своей особе и, вероятно, поэтому остро и болезненно реагировал на все уколы фортуны. И на этот раз он буквально задыхался от негодования:

— Почему вы молчите? Я с кем разговариваю? Куда мы попали? Фёдор, вы-то чего безмолвствуете? Это ведь и вас касается!

— А что я могу сделать? — пожал я плечами. — В машине Василий хозяин. У него допытывайтесь.

— Василий Иванович, вы можете ответить на мой вопрос? — подчёркнуто холодно обратился к водителю Сёмин.

Василий почесал отвёрткой за ухом, подмигнул мне и, повернувшись всем корпусом к Сёмину, хмуро сказал:

— Вылазь! Надоел ты мне своим зудением. Сказано же, дальше не поедем! Поломку надо исправить, ясно?

— Ясно, — уже более миролюбиво ответил Сёмин, — однако, Василий Иванович, хотелось бы знать, куда мы попали?

— Эх, дорогуша, я тебе кто, дельфийский оракул, чтобы всё знать? Видишь же, ни один датчик не работает? Что тут определишь? Глаза у самих есть. Изучайте обстановку, прикидывайте, сопоставляйте, вы же учёные, а не я!

Сёмин тяжело вздохнул.

Мы вылезли из кабины. Вокруг зелёной стеной стоял лес — не лес, а самые натуральные джунгли. Одуряюще пахли какие-то неизвестные науке цветы, растения. Тёплый ветер доносил из зарослей тошнотворные запахи крупного, очевидно, не очень чистоплотного зверя. Я поёжился и прихватил карабин с заднего сиденья.

— Вы полагаете, здесь могут быть хищники? — с беспокойством осведомился Сёмин.

— А вы думаете, этот лесок пуст? А запахи?

— М-да! — втянул носом воздух Сёмин и закашлялся. — К-хе! К-хе! Куда он нас всё-таки затащил?

— Сами убедились — все три счётчика сломаны. Поживём — увидим. Главное, здесь можно дышать, тепло. И если судить по буйству растительности, мы в тропиках.

— А время? Время какое?

— Не всё сразу. Погуляем, что ли?

Сёмин готов был уже согласиться, но тут такой мощный, дикий рёв потряс атмосферу, что мы невольно втянули головы в плечи и попятились к машине.

— Что такое? — испуганно спросил Сёмин. — Кажется, львы?

— Разве? А мне так напомнило слона. По-моему, это какое-то хоботное. Наверное, мамонт. Занятно! Ни разу не видел живого мамонта. Прогуляемся до того холма, что виднеется справа. С вершины можно осмотреть местность. Пошли! — И, перекинув карабин через плечо, я направился по узкой звериной тропе в чащу. Сёмин поёжился, оглянулся на Василия, копавшегося в механизмах машины, и неохотно последовал за мной.

До холма оказалось километра два. И все эти километры до вершины, и всю обратную дорогу Сёмин плакался мне на свою крайне неудачную жизнь, пыхтел и проклинал несправедливость судьбы.

— С диссертацией мне не повезло, — говорил он, вздыхая, — тема попалась нудная, скучная. Начальство меня не понимает. Характеры у сотрудников отвратительные… И вообще… А взять этого Василия. Не понимаю, куда отдел кадров смотрел? Что за тип? Вот помяните моё слово, пока мы с вами разгуливаем, он починит машину и удерёт без нас. Нахал! Грубиян! Никакого уважения к старшему по званию!

— Это вы, Бенедикт Степанович, зря, — заступился я за Василия. Конечно, характер у него не сахарный, но товарищей в беде он не бросит. И потом, Бенедикт, а кто из нас ангел? Вы, простите, сами его довели до грубости. Что вы его всю дорогу шпыняете — то вас трясёт, то вы замерзаете, то вам жарко, то душно? И всё ему под руку, а человек за рулём. Всё-таки не бульдозером, машиной времени управляет!

— Плохо управляет! — упрямо заявил Сёмин. — Плавнее надо, плавнее, а он с места в карьер! А какая тряска при сменах общественно-экономических формаций! И потом знал же ведь он, что через ледниковый период поедем, что холодно будет, знал? Почему не предупредил? Я бы шубу взял, бельё тёплое. У меня и без этого простуды хронические! Безобразие!

— Во-первых, управляет машиной Василий хорошо. Водитель он классный! Таких поискать! Во-вторых, что у нас полетят все навигационные приборы, этого он, естественно, предвидеть не мог. И что нас в палеолит занесёт об этом ни он, ни я, ни вы до последнего момента не догадывались. В-третьих, я Васю знаю не один год, он сделает всё возможное и даже невозможное, чтобы устранить поломку. Уверен, скоро он всё отладит, отрегулирует, вернёмся домой в наш родной двадцать пятый век, и вы спокойно займётесь своей многоуважаемой диссертацией.

Беседуя в таком духе, мы пробродили около двух часов. Побывали на вершине холма, но ничего утешительного с неё не узрели: вокруг до самого горизонта простирались джунгли. Несколько каменистых возвышенностей — вот всё, что хоть как-то разнообразило пейзаж. У одной из скал я разглядел в бинокль гигантского бурого медведя и указал на зверя Сёмину:

— Посмотрите, Бенедикт, какой замечательный экземпляр!

Рассмотрев мишку при десятикратном увеличении, Сёмин охнул, заявил, что это какая-то очень редкая ископаемая разновидность пещерного медведя, после чего окончательно скис и заторопился назад к машине. Думаю, лишь после этих визуальных наблюдений представителей местной фауны он убедился, что мы в самом деле заехали в доисторические времена.

У машины нас ожидал сюрприз.

На полянке в трёх метрах от аппарата, потрескивая сухими ветками, пылал большой костёр. Над костром на некоем подобии вертела поджаривалась, брызгая горящим жиром, туша доисторического оленя.

А у огня, богатырски развернув плечи, сидел на корточках Вася и заклеивал окровавленную левую щёку лейкопластырем. Рядом, тесно прижавшись к Васе, вылизывая банку с остатками сгущёнки, мурлыкало от удовольствия загорелое, косматое существо.

Заметив нас, существо насторожилось, однако Вася успокаивающе похлопал его по плечу:

— Кушай, кушай, дорогая. Не обращай внимания, детка. — Нам же Вася радостно сообщил: — Её зовут Му. Для друзей — просто Мурочка. Представляете, мужики, я познакомился с ней, можно сказать, в самый критический момент. Один мухомор, из местных, гнался за ней с дубиной. Вообразите только, девочка утверждает, что он собирался её скушать! Правда, я у него отбил аппетит. Дубиной-то он здорово махал. — Вася осторожно дотронулся до заклеенной щеки. — А вот о боксе, фехтовании, приёмах вольной борьбы никакого представления! Село!

— Всё это прекрасно, Василий, — сказал Сёмин, — но хотелось бы знать, что с машиной?

— Чиним! — бодро ответил Вася, затем снял с себя кожаную куртку и набросил на голые плечи спутницы. Сделано это было вовремя. Уже начинало темнеть, появился лёгкий вечерний холодок, на Мурочке же, кроме набедренной повязки из полинялой тигриной шкуры и ожерелья из лошадиных зубов, не было ровным счётом ничего. И это обстоятельство уже начинало смущать Сёмина, который, оценив стройную фигуру Мурочки, стал стыдливо опускать глаза и отворачиваться.

— Мясо, по-моему, готово, — сказал я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — Тебе какой кусок отрезать? — обратился я к Сёмину.

В ответ Бенедикт промычал что-то совершенно невразумительное, закашлялся и полез в кабину искать свой носовой платок.

Василий же, не обращая внимания на терзания Сёмина, активно ухаживал за Мурочкой. Отрезал ей лучший, аппетитный кусочек. Когда же она довольно заурчала и прижалась к нему, нежно обнял её за талию и доверительно сообщил нам:

— Васю любят.

И этой фразой добил Бенедикта Степановича.

Сёмин подавился куском оленины, долго кхекал, сопел и бегал вокруг костра. Вечером же перед сном, когда Вася ушёл провожать Мурочку куда-то в лес, Бенедикт окончательно рассвирепел и заявил мне:

— Вернёмся в институт, не я буду, но поставлю вопрос о моральном разложении.