«Заика из массовки»

Заика из массовки (fb2) - Заика из массовки 26K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Олег Аркадьевич Тарутин

Олег Тарутин

ЗАИКА ИЗ МАССОВКИ

— Стоп! — Режиссер вскинул над головой скрещенные руки. — Сто-оп! Не то! Не верю! Не могу поверить!

Стрекот в небе смолк, плавная стрела опустила наземь оператора. Немолодой и тучный, он досадливо мотнул головой, сплюнул бесслюнно и, достав платок, отер залитое потом лицо, загривок, шею. Там, наверху, за работой он не мог отвлечься на это, а жара была адова. Жара загустевшим стеклом, недвижным стеклянным омутом стояла над киногруппой; ни облачка на поверхности омута, ни тучки.

Ни тенты, ни зонты, ни степлившаяся в бутылках и сифонах вода не спасали киношников от этого пекла. И зевак она давно разогнала.

— Не идет! Не контачит! Холодно! Ужарели вы, что ли? — запальчиво и непоследовательно выкликал режиссер, шагая к главным героям снимаемой сцены. — Ну что это, Юрий Алексеич!.. — развел он руками.

Герои — мужчина и женщина, оборванные и окровавленные, со скрученными за спиной руками, плечом к плечу стоявшие над отверстой могилой, от этой могилы отошли, разъединились, виновато и озабоченно взглянули на режиссера.

— У Лидии — почти! — говорил тот. — Это — Ольга. Ее порыв, ее гордость, непримиримость! И это: «Прощай, Николай…», и взгляд… Это почти величественно! Видишь, удалось же! Но твой Николай, Юрий Алексеич… Развязать! — коротко распорядился он. — Перекур! Лева, подойди!

Два ассистента, зайдя за спины осужденным, мигом распустили несложные узлы, освободили артистам руки.

Юрий Проталин, рослый, рельефно-мускулистый блондин, красивый даже под гримом синяков и ссадин, и Лидочка Беженцева, худенькая и большеглазая, подставили лица под тампоны гримерши. Лидочка рукою придерживала разорванное платье, обнажавшее ее грудь в сцене расстрела. Полувзвод белогвардейских солдат, людей в фильме бессловесных, закурил, опершись на винтовки, а командир их — подпоручик Кетский, обмахиваясь фуражкой, двинулся на зов режиссера. Режиссер-чуть обрюзгший седокудрый богатырь — по-турецки уселся на горячую землю (плевать ему было на жару, коли надо спасать сцену!), актеры опустились на корточки возле, сгрудились и остальные киношники — послушать Арнольда Кучуева всегда было интересно и полезно.

— Ты пойми, Юрий Алексеич, — глядя в глаза Проталину, мягко заговорил Кучуев, — ведь это-расстрел! Это твои последние минуты на земле. Последний всплеск жизни, силы, ненависти… это самое… любви! А? Ну ведь так же, согласись? И всего иного прочего, да? Сейчас грянет залп и все для тебя прекратится. Ничего не станет. Финита! Тьма! Ольга твоя тоже канет в небытие! Все слизнет этот залп. Того света нет! Ведь так? Последние мгновения жизни Николая Раскатова! И ты-Николай-сознаешь это, понимаешь, Юрий Алексеич? Сознаешь и все же находишь мужество говорить то, что ты говоришь. Тут тонко… Тут сыграть надо… На волосок в сторону и — фуфло! И нет истинной трагедии, и нет веры, и не законтачит, и техника не вытащит, если ты в его шкуру не влезешь, в Николаеву. Вот ведь оно как в нашем деле каторжном… Ну ты же-Проталин! Это же твой герой!

— Арнольд Борисович, — начал было Проталин, кивая и хмурясь, — я понимаю…

— Не понимаешь! Еще не понимаешь! — Кучуев прикрыл глаза тыльной стороной ладони-жест несогласия, неосознанно перенятый им у знаменитого зарубежного коллеги. Он и славился тем, что всегда ждал от актеров до конца осознанного согласия, а не слепого претворения своих замыслов.

— Не успел еще понять, Юрий Алексеич! — улыбнулся он с обезоруживающим обаянием. — Вот он понимает! — Арнольд ткнул сигаретой в сторону подпоручика Кетского, артиста Льва Ландовского. — Он сыграл ненависть. Отлично сыграл!«…Прикажете начинать, гражданин рэвкомовец?» Это твое «э», Лев, эта твоя папиросочка, улыбочка — великоле-е… Кстати, Лев, усики трогать пальцем — это, брат, не взыщи, перебор. Ей-богу. А вот пепел бы с папиросочки пальчиком этим холеным: стук-стук… И — самое то. Как думаешь?

— Пожалуй, — вдумчиво кивнул подпоручик, утонченный садист, — да, так будет достоверней, Арнольд Всеволодович.

— Так вот, Юрий Алексеич, — снова принялся за Проталина Арнольд, — твоя последняя минута. Ольга тебе: «Прощай, Николай!..» Взгляд на Ольгу: «Прощай, Оля…» И она уже за чертой. Теперь только враги! Один враг! Эти, — кивнул он на белогвардейских солдат, сомлевших и спарившихся в скатках через плечо, в башмаках и обмотках, — эти не в счет! Это бессловесная, бездумная, мобилизованная скотинка. Извините, мужики! — крикнул он оживившимся от такого определения белогвардейцам. — И твой осуждающий взгляд на них, Юрий Алексеич, не по адресу, понимаешь? Кетский-вот враг! Классовый враг, враг матерый и беспощадный! Вот почему именно на него, на него одного смотрит Николай, и последние мгновения жизни тратит именно на него, бросает в лицо врагу свой яростный монолог: «Что, ваше благородие… это… вошь золотопогонная… э… думаешь, страшно нам умирать?..» Ну и так далее. Или вот это: «…еще погуляют красные клинки по вашим головам!» Ну, убойный;хе монолог!(Режиссер, как водится, был одновременно и соавтором сценария, чего, кстати сказать, никогда не подчеркивал и не выпячивал). — Тут, брат, думано было! Тут душа вложена. Тут ни убавить, ни прибавить, поверь. Вот это и надо сыграть. Понял, родной?

— Ясно, — кивнул Юрий Проталин, — я сыграю это. Смогу.

Арнольд Кучуев вскочил на ноги, хлестко ударил кулаком в ладонь:

— Приготовиться к третьему дублю!

Гримерша несколькими быстрыми и точными движениями поправила тона на лицах Проталина и Лидочки.

— Стефаныч! — крикнул Арнольд оператору. — Готов? Сейчас мы сделаем вещь!

— Че-е-пуха все это, — проговорил кто-то за спиной режиссера.

— Что? — Арнольд стремительно, как собака, неожиданно дернутая за хвост, обернулся. — Кто?!

Невесть откуда взявшийся, невесть как затесавшийся в толпу киношников, в трех шагах от Арнольда стоял посторонний мужчина, вернее, мужик в рубахе и портах, босой, расхристанный, всклокоченный, пего-рыжий, бородатый, с медным крестом на голой груди.

— Че-е-пуха это, говорю. По-о-мирать-не в помирушки играть. Не-е станет нормальный человек за-а минуту до смерти т-т-такие глупости говорить, — сильно заикаясь, но не спеша и, по-видимому, ничуть не смущаясь, проговорил мужик. — Н-нонсенс! Он д-д-ругим будет занят. Да, — убежденно повторил мужик — он будет занят другим.

— Да кто это, спрашиваю? — орал Арнольд. — Чего ему надо? Вам чего, а? — свирепо выпятил он на мужика челюсть, уставился исподлобья.

— Массовка это, Арнольд Всеволодович! — испуганным стоном отозвался помреж Рубис. — Восстание крестьян в Чухалевке. — Он рукой махнул в ту сторону, где горбатилась серыми домами облюбованная для съемок деревня Кузино.

— Т-точно, — подтвердил расхристанный. Мужик-поселянин из вашего лихого в-вестерна.

— Турист это с реки, — объяснял Рубис. — То ли обокрали его, то ли сам пропился вчистую. Сам же в массовку и напросился, склочник! Опять встреваете? — напустился он на мужика.

— Чего ж вы, папаша, полезли в этот вестерн, как вы изволили выразиться? — весело спросил мужика оператор, подмигнув насупившемуся Кучуеву. Оператор так до сих пор и не слез со стрелы.

— Д-деньги нужны, — последовал обезоруживающий ответ.

Киношники загоготали. (Потом многие недоумевали, почему с самого начала, с самых первых наглых слов, с ходу не прогнали в три шеи этого горе-оратора, почему слушали?)

— Нужны, — переждав смех, подтвердил мужик. — Да и вообще — случай для меня удобный, массовка ваша, — добавил он непонятно.

— Двурушник вы, папочка, — развязно похлопал мужика по плечу Ося-звуковик, в то же время искательно взглядывая на грозного шефа, — а критика в устах двурушника…

— От меня в толпе только вилы видны, — неторопливым заиканием перебил Осю нахал, — и вопим мы свою чушь неразборчиво. А П-проталин будет во весь экран и во весь голос. Хороший же артист, думающий, — говорил он, сочувственно глядя на одного Юрия Проталина. — На святую тему да таких глупостей нa-а-валяли, а его повторять заставляют. Смертный миг, последняя ярость… Такие сцены левой н-н-ногой пишутся! Не верьте вы им, Проталин. Впрочем, вы и сами убедитесь, надеюсь.

Лидочка Беженцева вдруг вздохнула и, вскинув голову, стала смотреть в небо. Красавец Проталин хмуро тронул кровавую повязку на лбу. Белогвардейцы Льва Ландовского, радуясь развлечению, развязно улыбались и перемигивались. Коллектив озадаченно затих.

— Да что он тут плетет! — опомнился наконец режиссер. — Сейчас он ребятам весь настрой собьет, всю сцену, что слепили, Демосфен этот посконный! Все! Конец перекура! Посторонних-долой! Долой! — Он опять треснул кулаком в ладонь.