Я пишу, пишу, пишу…

Я заметил: если делаешь что-нибудь такое, что

не самому хочется, а надо, велят, очень как-то

с трудом получается.

Вот, например, писать. Еще только подумаешь,

что на дом целых три упражнения задали, почти

целую страницу, и уже переживаешь. Ходишь, ходишь,

пока сядешь за стол.

Потом пишешь, пишешь эту страницу… Целый

час! В математике, там хоть сокращать можно.

Пошли, например, два бр. в лес, принесли ведро

гр. и ведро сыр. И все понятно. Два брата пошли

в лес, принесли ведро груздей и ведро сыроежек.

А по-русскому попробуй сократи! Я раз сократил,

чтоб побыстрей, и получилось «гол. кол.

рос в пол.». А надо было — «голубой колокольчик

рос в поле».

Людмила Тимофеевна тогда сказала:

— Не чувствуешь ты, Коньков, богатства русского

языка.

А я очень даже чувствую. И писать мне иногда

очень даже нравится. Но, как я уже говорил, —

по вдохновению.

Вот, например, показали мне такой фокус:

«Я пишу, пишу, пишу…»

Надо закрыть глаза или просто поднять их к

потолку, а рука пусть сама выводит на бумаге

палочки — раз, два, три…

Нет, считать тоже не надо. Надо, пока пишешь,

проговорить скороговорку: «Я пишу, пишу, пишу,

я шестнадцать напишу. Кто не верит, пусть проверит —

я шестнадцать напишу». И на листе останутся

ровно шестнадцать черточек, одна к одной.

Когда меня научили, я сразу проверил несколько

раз. И всегда точно получалось. Я писал и на бумаге,

и просто на земле щепкой. На земле, правда,

неудобно. Торопиться приходится, чтобы рука успевала

за словами. Земля как будто притягивает,

тормозит руку.

Зато на гладком и твердом, подумал я, наверное,

даже лучше получится, чем на бумаге. Бумага

рвется иногда, когда карандашом сильно нажмешь,

да еще не глядя. А вот если на парте попробовать?!

Легонько. Простым карандашом. Потом стереть

можно сразу.

Я эту идею тут же осуществить решил. У нас

как раз природоведение было. Людмила Тимофеевна

про разных мух и козявок объясняла.

Я сижу, щеку подпер рукой, как будто слушаю

внимательно. А сам тихохонько: «Я пишу, пишу,

пишу…»

— Коньков, что ты там шепчешь? — Людмила

Тимофеевна спрашивает.

Я стал тише шептать. Еле-еле губами шевелю.

Но тогда слышно, как карандаш стучит по доске.

Как будто голодные воробьи к кормушке слетелись

или козы мелко-мелко копытцами перебирают.

Все ребята, конечно, сразу к моей парте

повернулись.

— Так ты, оказывается, еще и азбуку Морзе

знаешь?! — сказала Людмила Тимофеевна таким

голосом, будто несказанно обрадовалась своему

открытию.

Я немножко посидел спокойно, а потом рука

опять сама начала потихоньку шевелиться: я пишу,

пишу, пишу…

Людмила Тимофеевна как раз в это время рассказывала,

сколько ног у насекомых. Они считают

с ребятами эти ноги на картинках, и я свое:

«Я шестнадцать, я шестнадцать…»

— Сколько? — Людмила Тимофеевна спрашивает. —

Юра Коньков сейчас нам повторит, сколько

ног у майского жука.

— Я шестнадцать напишу…

Чувствую, что не то говорю, а остановиться не

могу. Словно у меня внутри какая-то машинка

заведенная или пружинка. И вот она толкает,

и слова сами выскакивают: «Я шестнадцать напишу».

Что тут в классе поднялось. Ребята будто только

и ждали, чтобы кто-нибудь такое, веселое,

брякнул.

— Ох-хо-хо, а пары тебе за шестнадцать не

мало будет?

— Он у него квадратный, жук, по четыре ноги

с каждой стороны, — другой острит.

Это друзья называются!

Девчонки, конечно, тоже не отстают:

— Ой, Юра, какой страшный жучище! Ты его,

наверное, в углу за шкафом увидел.

Это они намекают, значит, что когда я дежурным

был по классу, то где-то за шкафом паутину

и пыль оставил.

Людмила Тимофеевна делает серьезный вид, а у

самой глаза тоже смеются.

Одним словом, в классе повеселились в тот день

хорошенько.

Зато когда уроки кончились, тут уж я рассказал

про фокус, и все начали просить научить.

На другой день весь класс уже упражнялся —

кто на бумаге, кто на доске. Потом в другие классы

перекинулось.

Так мы несколько дней все «шестнадцать» писали.

Пока один мальчик не принес в школу книжку.

Очень интересную. Называется «Пляшущие

человечки». Как где-то в Англии изобрели новую

азбуку. Не буквами, а рисовать таких маленьких

человечков. Простеньких: руки, ноги, огуречик.

Но зато эти руки-ноги у них каждый раз по-разному

повернуты. Как будто они зарядку делают.

Ух, эта игра всем еще больше понравилась!

Как после перемены придет учительница в класс —

что такое, нет мела.

— Глотаете вы его, что ли? — удивляется.

А зачем, глотать? Он невкусный. Он в карманах

у ребят лежит. Для человечков. Сначала эти человечки

у нас только на улице свои ножки-ручки растопыривали.

А потом в школу забрались. Сперва

под лестницу, где потемнее. А там, смотришь, уже

где-нибудь в классе на стенке торчат.

Я ведь еще не все про них сказал. Зачем их в

Англии изобрели-то, человечков. Не потому, что

обыкновенных букв не хватало. А это такой тайный

шифр, код, чтобы какой-нибудь секретный приказ

передать.

И нам даже нравилось, что в школе за человечками

началась настоящая охота. Тряпками их стирали,

мылом смывали. А они на следующий день

снова появлялись. Ну, и на бумаге мы, конечно,

их рисовали, в записочках.

Вот Людмила Тимофеевна часто нам говорит,

что при письме не у каждого из нас еще выработалось

усердие. А посмотрела бы она, сколько надо

усердия, чтобы даже маленькую записку написать

такими «буквами».

Один раз я решил послать зашифрованное письмо

своему другу Вовке по почте. В настоящем конверте,

по всем правилам. Зашел на почту, она как

раз недалеко от нашего дома.

И тут я чуть не погорел. За столиком на почте

сидела наша школьная техничка, тетя Нюра. Та

самая, которой каждый день приходилось стирать

и смывать наших человечков. И когда я ее заметил,

она уже внимательно на меня смотрела. Так внимательно,

что я начал торопливо вытирать свои

руки о брюки. Наверное, подумал я, тетя Нюра заметила

у меня на руках следы мела.

Но когда она стала манить меня пальцем, я пошел

к ней, как загипнотизированный.

— Ты из нашей школы, я узнала тебя, — сказала