«Рукопись»

Рукопись (fb2) - Рукопись (Три круга ненависти) 28K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Гарм Видар

Гарм Видар

РУКОПИСЬ

Основные требования предъявляемые к присылаемым рукописям:

1. Рукописи должны быть отпечатаны на машинке через два интервала, 30 строк на странице, 60 знаков в строке, на одной стороне листа.

2. Рукопись должна быть читабельной!!!

3. Более двух печатных листов не присылать, менее — редакцией не рассматриваются.

P.S. Редакция рукописи не возвращает, не рецензирует и не чита…

«Рукописные рукописи — это рукописи, написанные от руки!»

Д. П. СТАРШИЙ

«Скорей всего начать стоит так: Уважаемая Редакция!

Нет. Абсолютно имбецильное начало. Еще можно было написать только «Дорогая…» или, чего уж там греха таить, — «Любимая», а лучше «Обожаемая» или даже «Сексуально-притягательная». «Вожделенная», в конце-то концов!!!»

Марк скомкал листок, швырнул его в помойное ведро и конечно промазал. Бумажный ком злорадно протанцевал на кромке ведра победный танец сытого людоеда, и благополучно миновав, уготованную ему судьбой и Марком, печальную участь, подкатился к ногам. Ног было пять: две принадлежали Марку и три табурету, производства местного деревообрабатывающего комбината. Вообще-то табурет, потенциально, имел четыре ноги, но четвертая куда-то запропастилась, а у Марка все время руки не доходили… до этих ног.

На поверхности бумажного кома, покорно застывшего в ожидании неизвестно чего, можно было различить обрывок фразы:

«…емая…ция!»

Совершенно беззлобно Марк пнул ком ногой, и тот, стремительно проделав путь до ведра и обратно, представил взору другой бок, на котором можно было прочесть:

«Сексу… тягатель…»

Марк отвернулся, и на глаза попалась папка с рукописью. Папка была синяя, а рукопись — толстая, что, однако, не мешало ей быть притягательной, по крайней мере для Марка.

Но Уважаемая придерживалась несколько альтернативного мнения, то ли о рукописях вообще, то ли только о Марковой в частности. Может Дорогой импонировали худые, то бишь стройные рукописи, а может Любимая вообще была падка только на блондинок и абсолютно равнодушна к брюнеткам. Хотя Марку, как стороне заинтересованной, даже более того, непосредственно сопричастной, но опосредованно оскорбленной, порой казалось, что для все той же Ликообильной по нраву лишь розовые рукописи и даже отчасти голубые. Что конечно не соответствовало действительности, ибо у Алкаемой, скорее всего, была идиосинкразия к цвету. Цветовой параметр рукописи не играл существенной роли. Публикуемые рукописи концептуально охватывали всю цветовую палитру, от холодных и теплых, но броских цветов, до оголтело серых оттенков. Критерий «публикабельности» оставался загадкой, опять же, по крайней мере для Марка, и закрадывалось подозрение, что для самой Безответно Вожделенной не вполне ясен и осознаваем, но тем не менее Свято Блюдимый.

«Уважаемый автор, ваша рукопись написана вполне профессионально, а если иметь желание проследить как автор «одевает» историю в художественную форму (надо отметить довольно противоестественное желание, еще можно было понять, что хочется проследить, как автор раздевает…), то и занятно…»

Вся-то загвоздка оказывается только в этом: «Иметь Желание или Не Иметь». А если все-таки иметь? Как там у нас с возможностями?

«…то и занятно, НО…»

Вот ОНО! (Да простит меня Неуступчивая!) Система Вежливого Отказа изощренная казуистическая штучка с иезуитским акцентом, ловушка для Неискушенного на дороге, которая далеко не всегда приводит хотя бы куда-нибудь, а желательно, — в Литературу. Чаще всего это лишь вход в Лабиринт, где горе-автора уже давно поджидает его Минотавр. Минотавр ждет, а вот каждому ли дано быть Тесеем?

Марк взял в руки пухлую синюю папку и его вдруг захлестнула волна глухой ярости. Словно перчатку в лицо злейшему врагу, Марк швырнул рукопись вверх…

И сотня листов бумаги, стандартного формата А4, еще мгновение назад Единое Целое объединенное под эгидой мироосознания лично его Марка, распалась, превратившись в сотню белых птиц, с независимым видом воспаривших, в одно мгновение ставшем вдруг тесным, ограниченном пространстве стандартной однокомнатной квартиры, с совмещенным санузлом (спасибо, что не с кухней). Воспарили назло всем законам Ньютона одновременно, презирая законы гравитации, нарушая привычный ход времени…

Одна из белых птиц нехотя опустилась к ногам Марка, и на ее безвольно опавших крыльях он прочел:

«…опять это ощущение безысходной нереальности происходящего. Странное, ноющее, тупое. Словно ссадина на сердце… И этот унылый городской пейзаж за окном… Оконное стекло покрыто толстым слоем пыли, но протереть его нет ни сил, ни желания. Кажется что смахнув пыль, смахнешь и эти бессмысленные бетонные муравейники за окном, вмести с суетливо копошащимися в них существами, и мир мгновенно сузится до пределов одной комнаты. А так, есть иллюзия не ограниченного пространства, свободы воли и выбора. Иллюзия, что иллюзорность бытия это лишь очередная иллюзия, а жизнь, на самом деле, и банальней и проще. Да вот же она, за окном. Сотни маленьких средств, суетясь, стремятся оправдаться сотнями маленьких целей: целей, которые сливаясь вместе, инициируют одну — РЕЗУЛЬТИРУЮЩУЮ, общую цель, непознаваемую, но, тем не менее, зависимую от крохотных мини-целей, целей ближнего прицела и вовсе бесцельного существования. И все это — там за холодным равнодушным стеклом. А здесь? Наедине с собой? Оправдывает ли цель затрачиваемые средства, или такое существование можно считать бесцельным? И именно существование, а не жизнь. Какая же это жизнь? Вот пыль на стекле, она живет? Но ведь без сомнения существует. А зачем? И если пыль повторяет рельефы того, что норовит скрыть под своим серым непроницаемым ковром, приобретает ли она кроме формы еще и содержание, или даже форма это всего лишь иллюзия? И вытрешь пыль, а там… ничего.»

«Господи, ну и галиматья! И чего им неймется? Пишут и пишут, пишут и пишут… Если, хотя бы раз, заставить их все это прочесть, от начала и до конца!» — Владимир Федорович Брамс, вот уже тридцать лет честно служивший редактором молодежного журнала, в недавнем прошлом носившего громкое, ставшее в одночасье не модным, имя — «На все готов» (ныне спешно переименованного в более актуальное «Дебилдинг» (Перестройка), тяжело вздохнул и с ненавистью покосился на нагло развалившуюся на столе рукопись. Рукопись была пухлая и от этого еще более ненавистная, так как очень напоминала бывшую жену Владимира Федоровича — Маргариту.

«Кстати, надо будет ей позвонить: поинтересоваться как Людмила закончила четверть… Тоже еще… акселератка. Как они… эти… то ли пыль, то ли пудра, то ли пена. А может сливки? Нет, сливки бывают у общества, — те что сливают. Вроде сливянки. А может все таки пенки? Тьфу, черт! Ах, да! Вспомнил!!! Панки! На прошлой неделе эта панка такой фортель выкинула, — даже Маргариту слеза прошибла… Нет, лучше не звонить. Маргарита сама достанет, если ей понадоблюсь. Из-под земли достанет! А так, хоть пару дней поживу спокойно… в неведении.» — Владимир Федорович вновь покосился на рукопись, судорожно сглотнул и отвернулся.

«Господи, и дома от них покоя нет. Эти дураки англичане, тоже еще выдумали: мой дом, мол моя крепость! Хотя, впрочем, может у них дома не такие?»

Рукопись притягивала взор, и чтобы на нее не смотреть, Владимир Федорович отправился на кухню. Долго и мучительно рылся в полупустом холодильнике и, наконец выудив оттуда два яйца, решил приготовить себе ужин. Но объединенный процесс, приготовления и уничтожения, как ужина, так и его последствий, занял до обидного мало времени. А рукопись упорно ждала… Неотвратимая как могила. И Владимир Федорович понял, что ему от нее не уйти.